Читать «Калейдоскоп. Расходные материалы» онлайн

Мои грудь, плечи, лицо испачканы черной землей, голые ягодицы скользят по грязи. Он дышит как пес. На мгновение мне кажется, что я – тот самый кролик, тщетно пытающийся скрыться в норе, – а может, нора, разрываемая собакой? – но в этот момент спасительный спазм сотрясает наши тела.

(Петр)

На Восточном вокзале я высадил маленького старичка. Прикрываясь зонтиком, он побежал – смешной и нелепый. Всю дорогу рассказывал, что едет к дочери в Реймс и не то чтобы соскучился, нет, просто любит путешествовать.

– Поезд успокаивает, месье, – сказал он, – да и к тому же всегда можно говорить себе, что там, куда едешь, можно начать жизнь сначала.

Ему было лет шестьдесят пять; я подумал, что начинать сначала ему уже поздновато. Впрочем, сам-то я начинал сначала не раз – виной тому, однако, не моя непоседливость, а то, что выпало на долю моего поколения, – Гражданская война и поражение, революции, отъезды, чужие страны, путешествия в пароходных трюмах или на палубах.

Я подумал, что, будь моя воля, я бы хотел не начинать сначала, а оставить именно то начало, которое у меня было: старый дом, аллея, обсаженная липами, снег зимой, зелень летом, дождь осенью, легкий ветер незабываемого российского апреля. Но я никогда не смогу прожить ту жизнь – никто не сможет, – а проживать заново эту, которая мне досталась… увольте. Да, наверное, я хотел бы снова увидеть, как опускается солнце в волны Черного моря, окрашивая их в струящийся рыжий цвет; как падают в своей совершенной симметрии огромные северные снежинки; как бьется жилка на Вериной шее, когда она смеется, запрокинув голову, – но жизнь, случись она снова, будет наполнена чем-то иным, каким-то чужим шумом, гулом нового времени, грохотом еще не изобретенных механизмов, словами неведомого мне языка.

Бесполезно вспоминать прожитое. Жизнь проходит, и ничего никогда не повторяется. А если она чему и учит, то знание это негде применить – хоть родись заново, хоть умри навсегда.

Я возвращался на левый берег, проезжая сомнительные кварталы Сен-Дени и Тюрбиго, когда двое молодых людей буквально бросились мне под колеса. На девушке было вечернее платье, мокрое и грязное, мужчина был взъерошен и казался безумным. Оба пьяны, и если бы не пачка банкнот, которой размахивала женщина, я бы объехал их, оставив на произвол судьбы.

(Анита)

Я вздрагиваю в объятьях Даньеля, сотрясаемая не то судорогой, не то икотой. Круглый бритый затылок таксиста возвышается впереди, словно могильный холм.

– Мадлен была неправа, – шепчу я. – Если Бог умер, не оргазм убил Его. С каждым оргазмом Бог воскресает заново!

Схватив руку Даньеля, я сую ее между своих ляжек и выдыхаю ему в ухо:

– Вот Он, Бог! Он здесь! Ты чувствуешь?

Мои соки, смешавшись со спермой, текут по пальцам, марая обивку сиденья. Меня колотит, мне кажется, у меня вот-вот начнется припадок, как у Мадлен. Охваченная каким-то смутным отвращением, я отталкиваю Даньеля, резко, почти исступленно.

– Шофер, останови! – кричуя.

Авто тормозит; круглый затылок всё так же неподвижен.

Я выпихиваю Даньеля на мостовую, дверца захлопывается, и я велю шоферу ехать прочь.

Платье мое непоправимо испорчено. Я отрываю лоскут от подола, вытираю лицо и несколько зловонных пятен на сиденье, а потом, открыв окно, выбрасываю в парижскую ночь.

– Шофер, останови.

Я узнала его глаза в зеркальце заднего вида. Тяжелый взгляд мужчины, привыкшего к сюрпризам ночного города.

Те самые холодные, презрительные глаза, преследовавшие меня всю ночь.

Мужчинам легко презирать женщину. У них – вся сила этого мира, вся его слава. Их желание священно и делает им честь. Мое желание превращает меня в шлюху.

Он не смеет презирать меня! Он должен пасть передо мной на колени, слизывать грязь с моих туфель – как я в собственной прихожей целовала ноги пьяной Мадлен, поклоняясь единственной святости, что возможна сегодня.

Я выхожу из такси. Улица пуста, близится рассвет, и фонари кажутся призрачными в светлеющем воздухе утра.

Мои груди давно уже вывалились из выреза. Меня снова трясет: утренний холод, выпитое вино, внезапно нахлынувшее возбуждение – какая разница?

Я распахиваю переднюю дверь и смеюсь. Задрав юбку, я вплотную подхожу к шоферу.

– Хочу сесть на тебя, – говорю я, протянув руку к его паху, но русский хранит безмолвную неподвижность. – Ну же, – говорю я.

Шофер качает бритой головой:

– Нет, – говорит он и после небольшой паузы добавляет: – Мадам.

Я замираю – с выпроставшейся грудью, задранной юбкой, лицом, перепачканным в собственной блевоте, дрожа от холода и желания. Наверно, сейчас я выгляжу нелепо и непристойно.

– Я могу отвезти вас домой, – говорит он.

– Домой? – кричу я. – Отвези домой себя! Не смей смотреть на меня так! Ответь: где твой дом? Ты потерял его? Ты потерял все, что имел? И как ты смеешь презирать меня? Ты даже не хозяин своей жизни! У тебя отняли всё – а я хочу сама раздать себя до последней капли! Скажи мне, зачем ты живешь? Зачем развозишь по ночам шлюх, пьяниц и богатых дегенератов?

Что ты покажешь смерти, когда она придет? Свою ночную выручку?

Я гляжу ему в глаза, и мое желание сжимается судорожно, точно кулак.

(Петр)

Я подумал: она не протянет и года. Неуклонное падение навстречу очарованию смерти. Алкоголь, наркотики, незнакомые, опасные мужчины. Попадет под авто, нарвется на нож, свалится в Сену.

– Как тебя зовут, девочка? – спросил я.

Она засмеялась лающим смехом:

– Анита Дороти Эдельмира Симон-и-Марсель.

– Изрядно, – сказал я. – А теперь опусти юбку и послушай меня, Анита Дороти.

Что я хотел сказать? Что объяснить? Что мы, русские, слишком хорошо знаем непрочность мира и неизбежность смерти? Что разговоры о смерти Бога давно протухли, а русские гимназисты как Отче наш затвердили это проклятое «зачем?» – и только двадцать лет назад вдруг поняли, что не следует вопрошать так упорно?

Сказать, что я уже много лет ощущаю холодную близость смертельного пространства, на краю которого мне никого не удалось удержать, от которого мне не удалось никого спасти? Что всякий раз, оставаясь один, я чувствую рядом призрак чьей-то чужой и неотвратимой смерти?

Ничего этого я не сказал.

Она стояла передо мной – юная Европа, унесенная механическим быком таксомотора, не знающая своей судьбы, дрожащая от страха.

– Тебе кажется, что в жизни нет смысла? – сказал я. – Так и есть. Даже хуже: любой способ говорить о жизни лишен смысла. В рассуждениях о бессмысленности жизни смысла не больше, чем в разговорах о Боге или Мировом Духе. Ни в жизни, ни в смерти смысла не сыскать. И в занятии, которое тебя так прельщает, в этом взаимном трении влажных поверхностей, ты тоже смысла не найдешь.

Она опустила юбку и посмотрела мне в глаза.

– Я найду свободу, – сказала она.

Глаза у нее были серые, большие. На перепачканном лице они сияли, как два чистых зеркала в мутной дешевой оправе.

– Ты ищешь свободу, – кивнул я, – коммунисты ищут равенство, а фашисты – братство. Втроем вы в клочья разнесете весь мир.

Она рассмеялась. На мгновение мне показалось, что у нее вот-вот случится припадок.

– Свобода, равенство и братство тебе нехороши, – сказала она. – Что же ты предпочитаешь?

И тогда я ответил:

– Верность.

(Даньель)

Я плохо помню остаток ночи. В какой-то момент на террасе кафе «Флёр» человек с губами цвета кишок сказал мне:

– Должны ли мы оказать содействие последним очагам сопротивления рабочего класса, обрекая себя таким образом на безжалостную и бесполезную гибель? Или же, напротив, мы должны укрыться в безмолвии?

Меня мутило. На прошлой неделе мы с Анитой пьяные брели по переулкам Пуассоньер и Сен-Дени, она прижималась ко мне и шептала: трахни меня здесь, трахни как будто я – одна из этих девок, – и сияющая лунная белизна ее груди вываливалась мне в ладонь, огромная, бесформенная, страшная.

При этом воспоминании желание скрутило меня болезненным спазмом. Я вышел на улицу, кликнул такси и приказал ехать к «Прелестным курочкам» – знаменитому публичному дому, который знали тысячи людей во всех концах мира, в Мельбурне и Сан-Франциско, в Москве и Рио-де-Жанейро, в Токио и Вашингтоне.

Я не нашел в себе сил зайти, только перемолвился парой слов с Томá, который, как всегда, продавал порнографические открытки. Я купил одну – старую, еще довоенную – и сунул в карман пиджака. При свете фонаря не удалось толком рассмотреть сцену – я запомнил лишь двух мужчин, одетых в одни лишь гротескные полосатые чулки с подвязками. Члены их победно вздымались.

(Анита)

В начале нашего знакомства Мадлен отвела меня в русскую чайную. Я уже бывала там раньше, и в свое время меня неприятно поразила некрасивость тамошних людей, лишенных яркости и живости. В этот раз русские пели, и все выглядело иначе. Интересно, спросила Мадлен, вправду ли они так страстны, как чудится по голосам.