Читать «Латиноамериканское безумие: культурная и политическая история XX века» онлайн
Карлос Гранес
Страница 71 из 186
Гомес нападал на американистскую эстетику поэтов вроде члена «Бачуэ» Дарио Сампера, чью «Тропическую тетрадь» он назвал «отвратительным, вонючим, мерзким памфлетом»[266]. Он спорил с Рафаэлем Майей из-за того, что тот написал положительную рецензию на стихи Гарсиа Лорки, которые Гомес считал популистскими и вульгарными. А «Ревиста де лас Индиас», главное издание Министерства образования под руководством Саламеа, он считал отвратительной трибуной, которая осмеливалась публиковать «***-роман вышеупомянутого Гарсиа Лорки»[267]. Гомес отверг и антологию «Книга поэтов», состоявшую, по его словам, из «отвратительной моральной среды»[268], которую так любили колумбийские левые. Цветок его злословия раскрылся в критике, посвященной Порфирио Барбе Хакобу – поэту, конечно, талантливому, но без идеалов и сильного вдохновения и прежде всего с «гнусным аппетитом»[269] (в виду имелась его открытая ***). Гомес жестоко обошелся с Барбой Хакобом, но больше всего он был разгневан на Леона де Грейффа. Он обвинял его в том, что тот превратил поэзию в вульгарное развлечение примитивной толпы. Поэзию, эту эманацию высочайшей культуры, гениальный плод трудов немногих избранных, де Грейфф хотел превратить в достояние сапожников и уличных барыг. Его игривая и шутливая поэзия выставляла музы на темные улицы, где ущипнуть их за задницу мог любой пьяница.
Правда, его эстетический радикализм подпитывался возвышенным пониманием поэзии. Гомес отводил поэту фундаментальное место в культуре, подозрительно похожее на то, которое Сталин отводил романистам. Возможно, дело было в том, что Гомес был инженером и видел в поэтах и художниках коллег. Только отвечавших не за строительство мостов и проспектов, а за формирование народных душ. Именно поэтому новые пластические искусства, кичившиеся антиакадемичностью, экспрессионизмом, народностью и спонтанностью, могли казаться ему лишь угрозой для стойкости и твердости человеческого духа.
Пристальное внимание Гомес уделял картинам Деборы Аранго, художницы из Антиокии, и не потому, что они ему нравились, а совсем наоборот. Аранго начала писать обнаженную женскую натуру в несколько наивной и простодушной манере в конце 1930-х годов. Настаиваю: она делала это не для того, чтобы вызвать споры, а потому, что видела в человеческом теле, как и в пейзаже, способ приблизиться к природе; нечто, что нельзя назвать ни моральным, ни аморальным, точно так же, как абсурдно считать моральным или аморальным изображение вулкана или пингвина. Несмотря на то что Аранго была католичкой и ежедневно причащалась, она не поддавалась принуждению или давлению со стороны подруг, семьи или церкви как института, и это позволило ей рисовать то, что женщина рисовать была не должна: других обнаженных женщин.
Муралы Педро Нель Гомеса в Муниципальном дворце Медельина так впечатлили Аранго, что она оставила своего первого учителя, куратора Эладио Велеса, и стала ученицей муралиста. Хотя талант к рисованию был у нее с самого детства, только тогда она поняла, какой именно живописью хочет заниматься: энергичной, эмоциональной, красноречивой, передающей ее личный темперамент и свободно обращающейся к новым темам. Она хотела писать муралы, как ее учитель; она даже ездила в Мексику, чтобы изучить технику мурализма, но женщина, которая в то время даже не имела права голоса, никогда не получила бы возможности запечатлеть свои представления на общественном здании. Благодаря шурину ей удалось расписать стену здания упаковочной компании в Медельине, но на этом ее карьера муралиста закончилась. Затем она вернулась к холсту, и внезапно ее обнаженные натуры оказались в эпицентре скандала, который в любом другом латиноамериканском обществе, менее провинциальном и ханжеском, вызвал бы лишь смех. Лауреано Гомес был возмущен, когда новый министр образования Хорхе Эльесер Гайтан организовал выставку обнаженных натур Аранго в театре «Колон» в Боготе в 1940 году.
На страницах «Сигло» Гомес начал против этой выставки кампанию, которая на самом деле была атакой на либеральное правительство и либерализм в целом, политическим снарядом, запущенным из сферы культуры, чтобы дискредитировать противника не только политически, но и морально. Ведь именно таким образом и ведутся самые эффективные культурные войны. Сражение за произведение или культурный жест происходит не для того, чтобы подтвердить, что оно недостойно эстетического восхищения, а для того, чтобы показать, что те, кто его поддерживает, морально вредны для общества. Гомес писал: «Нас пытаются приучить к тому, что называется модернистским искусством и что является не более чем явным признаком лени и отсутствия таланта у некоторых художников. Нам говорят о силе и эмоциях, которыми обладают некоторые произведения искусства. Всем им, даже при их величайшей простоте, требуется минимум гармонии. […] Акварели в „Колоне“ не достигают даже этого минимума художественного содержания. Они представляют собой настоящую атаку на культуру и художественную традицию нашей столицы. […] Вина за это художественное вырождение не может быть возложена на госпожу Аранго […] она лишь жертва пагубного и антиэстетического влияния, которое оказывает Министерство национального образования»[270]. Гомес упомянул о картине «порнографического характера», которую пропагандировал Гайтан, даже во время дебатов в Конгрессе.
Кто бы мог подумать: два политика, больше всех накалявшие страсти, один из которых угрожал гражданскими войнами, а другой заканчивал речи яростным «К бою!» – другими словами, лидеры, от которых исходило насилие 1940-х и 1950-х годов, – оказались вовлечены в яростную культурную войну из-за какой-то невинной обнаженной натуры. Восемь лет спустя, 9 апреля 1948 года, «пропагандист порнографии» был убит в самом центре Боготы. Когда Гайтан истекал кровью на пересечении Септимы и Авениды Хименес, культурная война завершилась: война стала исключительно физической и начала вестись до смерти, пулями и мачете. Колумбия сошла с ума от крови, а два года спустя Лауреано Гомес был избран президентом. Он всю жизнь готовился к этому посту и только тут, к удивлению своему и всей страны, понял, что жизнь сыграла с ним злую шутку. Точнее, две злые шутки. В 1951 году ему пришлось уйти в отставку из-за сердечного приступа, а в 1953-м, когда он собирался вернуться к работе, его планы, планы самого отчаянного лидера консерваторов, перечеркнул первый и единственный государственный переворот в Колумбии XX века. Политика, ненавидимого за склонность к вертикальному управлению и доктринерскую жесткость, прозванного Монстром, легко победил Густаво Рохас Пинилья, военный националист, сумевший заручиться поддержкой немалочисленных врагов Гомеса. Боливарианского каудильо поддержали такие «Леопарды», как Хильберто Альсате Авенданьо, некоторые гайтанисты и даже иные либералы, которые были согласны и на военную диктатуру, лишь