Читать «Миф в слове и поэтика сказки. Мифология, язык и фольклор как древнейшие матрицы культуры» онлайн
Софья Залмановна Агранович
Страница 25 из 50
Древнейшим славянским названием для архаической безотвальной сохи было слово рало или орало. Корень глагола ОРАТИ является не только общеславянским, но и общеиндоевропейским. Слова с этим корнем имеются во многих индоевропейских языках и, как правило, имеют то же или близкое значение. Показательно, что восходящий к данному корню литовский глагол irti сохранил, по-видимому, древнейшее значение – ‘разделяться, расщепляться’. Следовательно, ОРАТИ буквально – это ‘разделять землю’ [Шанский, Боброва, 215].
С другой стороны, глагол пахать имеет значение ‘обрабатывать землю’ только в русском языке (в других славянских языках используются лексемы, восходящие к *orati). М. Фасмер объясняет этот факт особенностями великорусской вспашки сохой. У русской сохи сравнительно рано появился отвал, который отодвигал пласт отрезанной земли в сторону. Именно поэтому, по мнению Фасмера, «напрашивается отождествление *paxati ‘пахать’ и *paxati ‘мести, махать’»[113] [Фасмер, III, 220].
Связь метения и пахоты прослеживается, на наш взгляд, не только на метафорическом или функциональном, но и на сакральном уровне. Так, В. И. Даль приводит название архаического обычая могилы пахать, что означает ‘тщательно подмести могильный холм, застелить его платком (возможно, в древности на ткань ставились еще еда и питье) и беседовать вслух с безответным покойником’ [Даль, III, 25]. Таким образом, на ритуально-мифологическом уровне подчеркивается сходство метения и пахоты, так как сам обряд (изначально языческий), лишенный даже попытки христианской адаптации и переосмысления, связан с преодолением черты между мирами.
По-видимому, акты обметания и опахивания в силу их сакральности понимались как взаимозаменяемые и даже в какой-то степени синонимичные. Это четко прослеживается в загадке о подметании пода печи хвойным помелом:
Поле маленько распахано гладенько,
Не сохой, не бороной – хвойной бородой[114].
Обращает на себя внимание и поговорка, приводимая В. И. Далем: Жена родит – муж песок боронит [Даль, I, 117]. Поздний смысл этой поговорки иронически-бытовой: пока женщина занята важным делом, ее муж занят ерундой, пустым времяпрепровождением. Однако В. И. Даль отмечает, что она отражает какой-то древний обычай. Не исключено, что боронование песка (возможно, вокруг роженицы) имело ритуально-защитное значение и было частью своеобразной кувады[115].
По мнению этимологов, борона изначально – это ‘то, чем пашут’, т. е. ‘соха’. Это слово родственно греческому pharoo ‘пашу’. Обращает на себя внимание, что праславянский корень *born, к которому восходит слово борона, мог иметь значение ‘защита, охрана, запрет, оберег’. Эти значения сохранились, в частности, в польск. zabronić ‘запретить’, broń ‘оружие’, в болг. браня ‘защищаю, препятствую’, в чешск. obora ‘парк, заповедник’, в рус. возбранять ‘запрещать’, (поле) брани ‘битвы’, оборона ‘защита’. В последнем слове приставка о- вносит значение ‘вокруг, около’, таким образом, оборона буквально – это ‘круговая защита’[116].
Отсюда закономерно следует использование бороны в функции орудия ритуальной защиты. Бороной обводили (о-борон-яли) сакральное место или место, которому нужна была ритуальная защита. Часто сама борона, как и метла, была оберегом. Так, для защиты от ведьм село обходили с бороной на голове. А круг из борон, которым ограждали себя на Петров день участники обрядов, «караулившие солнце», был защитой не только человеческого сообщества, но и самого светила от темных сил. Через борону, поставленную в дверях, хозяин дома пропускал пришедших предков («дедов»), вероятно опасаясь проникновения вместе со «своими» мертвецами враждебных духов [СД, I, 235].
Борона фигурирует и в народной астрономии, где звездное небо уподобляется полю. Так, у поляков существует легенда о происхождении звезд Brona и Pług в созвездии Ориона [СД, I, 237]. В Супрасльской рукописи есть фраза Çâhzäû íåáåñíû# ïîäú îïàøü\ zìèèíî\ íà zåìë@ âëà÷èìû [CCC, 414], также связанная с древними астрономическими представлениями. Словом îïàøü здесь переведено греческое слово ονρα ‘хвост’. Понять эту фразу, звучащую для современного человека поэтично и образно, позволяет приводимое В. И. Далем словосочетание метла на небе, что значит ‘хвостатая звезда, комета’ [Даль, II, 322]. На самом деле в этих текстах образность только кажущаяся. Перед нами буквальное мифологическое понимание небесных явлений. Звезды падают на землю, как бы сметенные, опаханные хвостом («опашью») змеи-кометы. Хвост кометы зрительно воспринимается как метла или веник.
Таким образом, можно констатировать устойчивое схождение сакральных функций метлы и бороны. Для современного человека борона, даже самая древняя и примитивная, представляется в виде деревянной или металлической рамы с зубьями, некое подобие грабель на конной тяге. Однако еще в конце XIX – начале ХХ века существовали архаические виды борон. Такова, например, была борона, которая называлась суковатка, смык или острога. Она представляла собой вершину дерева с подрубленными сучьями. Такая борона применялась на самых архаических видах обработки земли, в частности на подсеках или при обработке лесных почв. После нее нетронутые места обрабатывали вручную мотыгой или заступом. Наиболее примитивным видом бороны являлось срубленное дерево (береза, ель) с ветками. Такой тип бороны использовался в отдаленных северных и западных районах России, а также в Сибири для боронования посевов льна. Украинцы предпочитали такую борону (она называлась гiлля[117]) либо связанные в подобие веника ветви терновника при заделке мелких семян: проса, горчицы, мака. Поляки бороновали связанными ветками терновника или сосны посевы проса и репы [68, 195].
Таким образом, древняя борона по форме напоминала веник и действовала по тому же принципу: ее работа напоминала метение. Впрочем, и непохожая на веник поздняя борона с зубьями производит работу, схожую с работой веника: культивирует, разравнивает некое место, сметая с него все лишнее. Прибавляется, собственно, лишь одна функция – заделывание в почву предварительно рассеянных семян.
Примечательно, что само боронование нередко производилось кругами, которые назывались вавилонами. Тем самым работа бороны в поле уподоблялась сакральной архаической разметке поселения, проведению границы между обитаемым и чужим миром.
А. К. Байбурин в своей работе «Жилище в обрядах и представлениях восточных славян» подчеркивает, что славяне придавали особое значение выбору места и времени ритуала закладки здания [9, 25]. Это можно проследить не только на обширном этнографическом материале, предложенном ученым, но и показать на примере текстов древнерусских памятников.
Так, в «Киево-Печерском патерике» благословение под возведение фундамента первой наземной постройки будущего монастыря описывается следующим образом:
Антонии же рече: «Господи… да будеть по всеи земли роса, а на мhстh, идhже волиши освятити, да будеть суша». Заутра же обрhтоша сухо мhсто, идhже нынh церкви есть, а по всеи земли роса [СлРЯ XI–XVII вв., IX, 112–113].
В результате божьего знамения Антоний Печерский определяет место, подходящее для возведения церкви. Однако природное явление, которое осмысливается в «Киево-Печерском патерике» как христианское чудо, может быть понято с точки зрения значительно более архаических форм сознания, связанных с выбором обитаемого человеком места.
А. К. Байбурин очень точно говорит о том, что выбор места под строительство определяется не только и не столько практическими соображениями, сколько тем, что «то единственное место, на котором будет построен дом, должно обладать еще и наивысшей ритуальной (символической) ценностью» [9, 35].
Сакральность места определяется его ритуальной чистотой или расчищенностью. Один из примеров ритуальной расчистки места мы находим в уже упоминавшейся «Казанской истории». Прежде чем основать Казань, булгарский царь Саин вынужден избавиться от изобилующих в понравившейся ему местности змей. В рамках «Казанской истории» эти змеи осмысливаются не только как скопление существ, опасных для человеческого поселения, но и как некая враждебная деструктивная сила, имеющая внутреннюю организацию: у кишащих повсюду гадов есть свой правитель – гигантское двуглавое чудовище. Булгарский царь принимает предложение волхва, который обещает: «Аз змия уморю и место очищу». Волхв организует языческий очистительный обряд, колдовством собирая всех змей в одно место: «И всех чертою очерти, да не излезе из нея ни едина змия, и бесовским действом всех