Читать «Московское золото и нежная попа комсомолки. Часть Четвертая» онлайн
Алексей Хренов
Страница 61 из 67
Увидев, что Лёха тоже его узнал, Иван снова радостно полез целоваться. Наш засланец из будущего, будучи подготовленным, снова ловко избежал лобзания в десны и стал просто жать руки окружившему его народу.
Улыбки расцвели на обветренных лицах ожидающих людей. Толпа засмеялась. Но смеялись как-то устало. Улыбки были настоящие, но глаза — тревожные.
— Что тут у вас творится? — спросил Лёха, отрываясь от ладоней и рукопожатий.
25 августа 1937 года. Аэродром Ламиако, районе Лейоа недалеко от Бильбао.
Итальянский пилот по имени Бонифаций Пастафабрицио был алкоголиком, бабником, заядлым картёжником, хамом, жмотом, а в особо плохие дни — ещё и поэтом. Это был именно тот тип, которого вы не стали бы звать на семейный ужин, не дали бы в долг, не доверили бы перевести старушку через дорогу — и уж точно не ожидали бы увидеть в кабине боевого самолёта. Однако судьба, как всегда, полна сюрпризов и не устаёт подкладывать людям сомнительные подарки.
Совратив в один прекрасный вечер дочь одного очень уважаемого человека из Болоньи, к огромному своему сожалению, Бонифаций прямо на следующий день повстречался с её многочисленными родственниками. Разговор был недолгий, но исключительно насыщенный. В кульминационный момент обсуждения, когда речь зашла о дате свадьбы, Бонифаций опрометчиво предложил потенциальному тестю:
— Baciami il culo. — Поцелуй меня в задницу.
Слабо воспитанный дядя девушки, зато с кулаком размером с шлем мотоциклиста, не поняв тонкой игры слов поэтической души Бонифация, засветил ему точно в репу. Да так, что он слетел с копыт, обзавёлся шикарным бланшем на левую половину лица, а один из его зубов отправился искать свободу в придорожной пыли.
Всё бы ничего, но у пилота и до этого был характер не геройский, а теперь и вовсе Бонифаций уверился — пора валить!
На следующий же день, приложив к лицу холодную бутылку с остатками граппы, он нацарапал рапорт командиру с просьбой отправить его добровольцем в Испанию. И немедленно — «на славу Италии и против большевиков, si prega urgentemente». Так он оказался в составе Aviazione Legionaria, на только что захваченном аэродроме Ламиако — или, как он сам это произносил с ленивой небрежностью, «Ля-Мяка».
Базу он воспринял как нечто между дачей и ссылкой. Местные бараки были, конечно, обшарпанные, еда однообразная, но зато рядом был океан, иногда удавалось достать мадеру, а в городе полно интересных девушек, которых не сопровождали разгневанные родственники. Единственное, что его угнетало, — отсутствие любимых спагетти.
Каждое утро Бонифаций, подтянув свои мятые штаны и зализав волосы назад, с серьёзным, даже трагическим лицом забирался в кабину своего Fiat CR.32. Первые месяцы его машина была настоящим королём неба: лёгкий, манёвренный, зубастый, с парой пулемётов «Breda-SAFAT», словно сделанный по образу и подобию самого Пастафабрицио. Он чувствовал себя всемогущим героем. И даже записал на свой счёт пару сбитых Ньюпоров.
Но война — штука злая, особенно когда в небе появились новые русские машины. Они приходили толпой, как угрюмые привидения, не пугались, не играли, а просто били точно и злобно. Один раз Пастафабрицио привёл обратно свой «Фиат» аж с тридцатью двумя дырками в крыльях и одной — в штанах. После этого он уже не пел по утрам и не рисовал на борту голых девушек. Он пил молча, играл в карты осторожнее, а главное — старался не ввязываться в «собачьи свалки» с русскими.
Хорошо, что самолётов в эскадрилье было с избытком. Обычно они вылетали гуртом: десять, пятнадцать, иногда и больше, шли плотным строем на прикрытие фронта или в облаву на бомбардировщики. Правда, догнать этих русских бомбардировщиков им почти никогда не удавалось — те держались на высоте и шли с большей, чем его «Фиат», скоростью, не сбиваясь с маршрута.
25 августа 1937 года. Аэродром Ла Альберисия, западнее Сантандера.
Иван скривился, как будто хлебнул уксуса вместо рюмки огненной воды.
— Бардак полнейший, вот что. Франко заслал агитаторов, льют в уши, что они за порядок воюют — переходите к нам, и лучше вместе с техникой. Воевать из местных никто не хочет. Испанцы из нашей эскадрильи шарахаются от боевых, как чёрт от ладана. Не идут на полёты: на взлёт выруливают — и, глядишь, обратно катят. То неисправность придумают, то болеют. А за глаза говорят, что смысла воевать нет. Слухи ходят, что Сантандер передадут итальянцам в обмен на обещание эвакуации всех желающих в случае капитуляции.
— Пиз***т, как Троцкий, — выдохнул Лёха. — Итальяшки передадут город Франко — и всё, с нас взятки гладки. А те сначала пообещают всех отпустить, потом организуют трибунал и повеселятся. Всё как всегда. А самолёты наши где?
— Позавчера «астурианосы» из Хихона были, передали им все живые борта. Эти упрямые, будут до последнего сражаться! — гордо ответил Евсеев.
Лёха оглядел собравшихся.
— Ну что, товарищи советские лётчики! Полетели? Пока нас, как подарки в красивой обёртке, Франко не сдали.
И тут выяснилось…
Иван усмехнулся, но в этой усмешке не было ни радости, ни облегчения. Горечь сквозила в напряжённых складках лица, в тяжёлом вздохе, сорвавшемся с губ.
— Нас тут… — начал он медленно, будто каждый слог давался ему с усилием, — одиннадцать человек осталось.
Он перевёл взгляд в сторону, словно пересчитывая в уме всех по головам.
— Восемь человек из моей эскадрильи, включая меня, — продолжил Иван, понизив голос и, как вспомнилось Лёхе, по старой своей привычке взял его за руку и отвёл немного в сторону.
— Подполковник, точнее, ваш капитан второго ранга Александр Александров… моряк, флотский советник. Ещё один полковник — Виктор Адриашенко, наш уже советник по авиации. И Борис Смирнов… — он неопределённо махнул рукой в сторону навеса.
Лёха обернулся туда, куда указывал Иван. Под низким навесом, на выцветших деревянных ящиках, лежал человек, укрытый серым солдатским плащом. Он был сильно бледен, почти сливался лицом с тряпичной подстилкой. На груди у него темнел большой бинт, пропитанный пятнами крови. Смирнов шевелился, но едва заметно, как будто даже дыхание давалось ему через силу.
Лёха невольно задержал на нём взгляд, а потом медленно повернулся обратно к Ивану, пытаясь осмыслить сказанное.
— Одиннадцать? — переспросил он, всё ещё не веря до конца в услышанное. Хлопнул себя по боку и добавил, усмехнувшись:
— Плюс я. Двенадцать.
Эти слова повисли в воздухе, будто становясь тяжёлым, неприятным фактом, от которого никуда было