Читать «Тень среди лета. Предательство среди зимы» онлайн

– послать кого-нибудь за вином с пряностями, – после чего уселся за стол и начал приготовления. В ящичке рядом с его ногой лежал крошечный серебряный пузырек, запечатанный зеленым воском. Когда Марчат встряхнул его, внутри что-то звякнуло, будто там находилась не жидкость, а кусочек металла. На самом деле в пузырьке был раствор того самого дурмана, которым в Веселом квартале приправляли вино, только гораздо насыщеннее. Наперстка этой жидкости хватило бы, чтобы погрузить человека в беспробудный сон. Марчат спрятал флакончик в ладони.

Не так он хотел все решить. Но на худой конец…

Он убрал пузырек на место как раз тогда, когда появился Эпани-тя с бумагой, тушью и перьями в обеих руках. Марчат поблагодарил его и отослал, а потом повернулся к чистому листу.

Я, Марчат Вилсин из гальтского Дома Вилсинов, – начал он и поскреб пером черный кирпичик, – пишу это с тем, чтобы признаться в своих преступлениях и объяснить, чем они продиктованы. Во всем, что случилось, виноват я один…

Он поднял перо. «Я один…» Конечно, можно так поступить. Можно взвалить все на себя и спасти менее виноватых от наказания. Спасти Гальт от гнева Хайема. Впервые с тех пор, как Марчат прочитал кривые от страха каракули домоправителя, на него навалилась тоска. Негожее время, чтобы быть одному.

Слуга принес вино, и Марчат медленно выпил его, перечитывая свои несколько строк. Разумеется, он все сочинил: мол, надеялся перевернуть торговлю Сарайкету в убыток и тем самым окончить свое изгнание. Якобы тешил себя мечтами о доме и послушался своей дурной натуры. Потом надо будет покаяться перед хаем в грехах, признать себя трусом, попросить о снисхождении и отписать все состояние островитянке Мадж, жестоко от него потерпевшей, и Амат Кяан, которая в своей преданности не поверила, что он способен на подобное коварство, и предположила участие высших гальтских чинов.

«Последний штрих особенно мил, – подумал Марчат. – Если я покажу Амат женщиной слишком верной и слишком влюбленной, чтобы разглядеть мое истинное лицо, она, несомненно, оценит иронию».

Виноват я один.

Он взял начатое признание, подул на тушь и отложил лист в сторону. В самом деле, к чему спешить? Любой день из шести оставшихся подойдет, особенно если хай отложит аудиенцию и даст ему еще несколько вечеров жизни. К тому же писем предстоит написать много. Например, семье, в Гальт. Извиниться перед Высоким Советом за собственное злодейство – с расчетом, что письмо перехватят. Или что-нибудь более личное. Настоящее.

Он провел пером по туши и поставил металлическое острие на чистый лист.

Здравствуй, Амат. Здравствуй, старый и дорогой друг. Видишь, до чего я докатился? Даже сейчас, на последнем привале, у меня не хватает духу написать правильно. Амат, любовь моя. Я так и не открыл тебе моих чувств, боясь услышать смех или, еще хуже, вежливый отказ. Кто бы мог подумать, что так выйдет?

Ота очнулся ближе к вечеру от тяжелого, беспокойного сна. В комнате никого не было: хозяева остальных коек разошлись по делам. Жаровня остыла, зато в окно, затянутое тонкой кожей, светило солнце. Ота собрал вещи, которые перед сном втиснул между собой и стеной, чтобы никто не стащил, и на всякий случай проверил. Денег ровно столько, сколько и вчера. Он медленно оделся, дожидаясь, пока обрывки снов – что-то про потоп и погибающих в нем бродячих собак – не сотрутся из памяти.

На прибрежных улицах царило обычное оживление. Даже зимой приставали суда и почти тотчас отходили, устремляясь большей частью на юг, в теплые порты. Сейчас путешествие в Ялакет было бы в высшей степени неприятным. У лотка возле порта Ота купил маленький кулек печеных яблок в масле и черном сахаре и стал есть, перебрасывая с руки на руку. Он вспомнил об Орае, Мати, лютых северных холодах и о том, что на морозе горячие яблоки были бы еще вкуснее.

В каждой чайной, возле каждой печи огнедержца, на всех углах и улицах обсуждали одно: прошение Амат Кяан об аудиенции у хая. Просьбу выступить с обвинением Дома Вилсинов. Ота слушал и обаятельно улыбался, хотя в душе ему было не до улыбок. «Амат хочет рассказать, как торговый Дом избегал уплаты налогов», – говорили одни. «Нет, – спорили другие, – это все из-за скорбного торга. Андат вступил в сговор с соперничающим Домом и нарочно подстроил так, чтобы очернить Вилсина, а Амат затеяла разбирательство, потому что ей за это платят». Третьи утверждали, будто ребенок девушки с островов был на самом деле от Вилсина, а может, от самого хая Сарайкетского. Или другого хая, который решил избавиться от отпрыска, чтобы не делать из него поэта-полуниппуанца.

В общем, шума было не больше и не меньше обычного – такие скандалы тысячами будоражили кровь Сарайкета. Ота, впрочем, держал свою версию при себе, даже когда встречал знакомых. Скоро все выяснится само.

На западе садилось солнце, проваливаясь в низкие холмы и тростниковые поля. Ота отправился по широким улицам в сторону дворцов, где, миновав сады, очутился у дома поэта. Дом стоял в стороне от величественных чертогов хая и утхайема и оттого казался уединенным, скромным и каким-то настоящим. Ота оставил позади голые деревья и прошел по мосту над прудом, где плескались карпы кои. Здесь вода никогда не замерзала.

Не успел Ота подойти к дверям, как Маати открыл их. Из дома пахнуло теплом, запахами дыма и пряного вина. Маати приветствовал гостя как ученик – уважаемого наставника, а Ота рассмеялся и развел его руки в стороны. Только когда Маати не улыбнулся в ответ, он понял, что поза была искренней. Ота принял позу извинения, но Маати молча покачал головой и пригласил его внутрь.

Беспорядка в доме прибавилось: книги, бумаги, пара стоптанных башмаков, недоеденный завтрак. В очаге догорал огонь; Маати опустился в кресло перед ним. Ота занял второе.

– Ты вчера оставался с ней на ночь? – спросил Маати.

– Не на всю, – произнес Ота, наклоняясь вперед. – Под утро снял койку около порта. Не хотелось ночевать у Амат Кяан. Ты слышал, что она…

– Да. Похоже, Хешаю-кво сообщили даже раньше, чем хаю.

– И как он это воспринял?

– Отправился в Веселый квартал. Вряд ли мы скоро его увидим.

– Думаешь, он у Амат?

– Сомневаюсь. Судя по его поведению, он намерен не решать проблемы, а участвовать в них.

– А он знает? Ты говорил ему, с чем она собирается выступить?

Маати издал полусмешок-полустон.

– Говорил. Только он не поверил. Или поверил, но не хочет признаваться. Сказал, что справедливость этого не стоит.

– Не могу с ним согласиться, – покачал