Читать «Альманах «Российский колокол». Спецвыпуск «Они сражались за Родину»» онлайн
Альманах Российский колокол
Страница 22 из 47
Немного мы прошли, вдруг впереди идущий (не помню уж его фамилию) флягу на землю поставил и автомат с плеча сдёрнул.
– Ты чего? – спрашиваем его тихонько.
– Тихо! – шепчет он. – Впереди кто-то есть. Слышишь, камешки шуршат?
Прислушались мы – точно. Шорохи какие-то во тьме, и словно дышит кто-то тяжело, запыхавшись. Не дай бог, немцы прорвались…
Сделали мы наугад по тёмному несколько шагов, слышим: точно кто-то впереди по склону ползёт и стонет. Неужто ещё одного раненого нашего солдатика забыли?! Как же он теперь до следующей ночи мучиться будет?!
Тут уж, хоть и опасно, пришлось фонарик зажигать, про осторожность забыли. Посветили и обомлели: на дне траншеи весь в крови ползёт мой фашист, тот самый, которого я какой-то час назад расстреливал на соседнем склоне, и кусок ремня на одной руке еле держится…
Рассказчик замолчал, уставился на огонь.
– Ну и что, дядь Слав? – разом крикнули и с той и с этой стороны костра. – Вылечили вы его? С собой забрали? Подружились?
Тяжёлый взгляд Грустного Охотника словно буравил нас из-под густых седых бровей. Тяжко-тяжко вздохнул он:
– Не видели вы войны, ребята. Небось, только в песнях про неё слыхали. Как это у Высоцкого: «Расстреливать два раза уставы не велят». Надо ж такую глупость придумать… На войне все по-другому бывает…
– А как бывает? А как? Ну расскажите, пожалуйста, дядь Слав! – не унималась окружившая костёр молодёжь.
– Да так, – прищурился на огонь Грустный Охотник и вытащил свою заветную фляжку. – Так, что не видел ваш Высоцкий войны, хоть и хорошие песни писал. А когда берёшься о чём-то всерьёз писать, надо тему серьёзно знать. Да… Одним словом, сержант, который рядом со мной тогда был, отдал приказ дострелить немца. Знаете, что это такое – достреливать раненого?! Вместо того чтобы перевязать, помощь оказать… Ведь человек же он всё-таки, живой, кровью исходит, помощи на своем немецком языке просит, а ты ему знай добавляешь помощи из автомата. А он, гад, и после этих выстрелов все одно помирать не хочет, ползает перед тобой, сапоги твои обнимает и кровью плюется… А ты тогда в него снова, значит, в громилу… Может, из-за этой своей силищи ему и очередей стольких моих мало оказалось…
Долгое молчание повисло над костром. Задумавшись, мы и не заметили, когда Грустный Охотник снова заговорил:
– Одним словом, выполнил я тогда боевой приказ полностью, принёс в землянку командира кусок ремня нашего ротного. Жаль только, пули мои его порвали, только часть осталась… Принёс, доложил об исполнении, а как вышел на воздух, в первый раз в жизни сердце схватило, свалился на землю без сознания. Никогда оно у меня прежде не болело, потому как спортсменом я до войны был неплохим. И ведь не новичок – три года до того случая я уже воевал, и всё на «передке» – на передовой, ранен дважды уже был, легко, правда, а вот никогда прежде на свой мотор не жаловался. В то утро впервые так прихватило, едва жив остался…
Он замолчал, похлопал себя по карманам, и сразу со всех сторон снова потянулись к нему руки с куревом и спичками…
– А мне Высоцкий нравится, – произнес самый молодой наш охотник – чернявый худенький Валерка. – Клёво сочинял. И про войну тоже здорово у него, классные песни есть, и вообще про всё…
– Еще бы, – отозвался дядя Слава, – сочинял он хорошо. Только если про войну пишешь, желательно всё-таки своими глазами её повидать. Или уж лучше другую тему для творчества выбрать, чтобы перед воевавшими как-нибудь не того, не опозориться при случае. Я эту его весёлую песенку про расстрелы терпеть не могу, каждый раз мурашки по спине… Не видел он расстрелов, а писать берётся. Да ещё вы, молодые, слушаете всякую муру, после которой все по колено кажется… – Он помолчал, со злобой швырнул окурок прямо в огонь:
– Тот, кто своими глазами хоть раз в жизни повидал этот ужас, никогда не будет за смертную агитировать. – Его губы скривились, как от горького. – Может, потому у нас так много сторонников этой самой казни, что не представляют её в натуре, разве что по всяким глупым песенкам. Вот уж действительно, не ведают, что творят…
1975–2019 гг.
Жинжеров Борис
Родился 3 ноября 1920 года. Отец – Жинжеров Ефим Наумович, участник Первой мировой войны, погиб в Киеве в 1930 году. Мать – Симкина Анна Исаковна, член поэтического отделения Союза писателей Украины, расстреляна 29 сентября 1941 года в урочище Бабий Яр, её произведения не сохранились.
Ушёл на фронт 14 июля 1941 года в составе Днепровской флотилии, которая попала в окружение. Выйдя из окружения, воевал пехотинцем, разведчиком, снайпером до 1944 года, когда был полностью комиссован по инвалидности.
После войны, в связи с контузией, большинство вузов было для него закрыто. Всё же заочно окончил Ленинградский институт культуры им. Н.К. Крупской.
Работал в Черниговском областном управлении культуры до 1953 года, когда в связи с «делом врачей» как лицо еврейской национальности был переведён в областную библиотеку заведующим абонементом, где и работал до пенсии. Обладая прямым и резким характером, никогда не угождал начальству и в должности не повышался. В 1992 году эмигрировал в США, где и живёт. Имеет двоих детей, четверых внуков и четверых правнуков.
Выход из окружения
Написано непосредственно во время боевых действий
Туманом оделися дали, и рябью покрылась река.
В лесу мы с бушлатов вставали – и снова походка легка.
Мы шли сквозь кровавые будни, сражаясь с врагом по пути,
Нам карты и планы не нужны, ведь нам на восток лишь идти.
Мы шли, а кругом, словно пепел, сожжённая наша земля.
В ней враг наших мучил и вешал, теперь тишина залегла.
Лишь вороны чёрною стаей кричат на опушке лесной.
И если их слышим, мы знаем: опять где-то вражий разбой.
Тянулися дни и недели… мы шли, пробираясь к своим.
Мы холод и голод терпели, но знали, что мы победим.
Уж в нашем матросском отряде остались лишь тридцать бойцов.
Вон столб полосатый, а рядом лежит лейтенант Стригунцов.
Но мичман с двумя старшинами заветное знамя несут.
За