Читать «Второй шанс для Лекаря. Том 2» онлайн

Разница есть, а докажешь её только одним: догнать своих и встать в строй. Иначе это клеймо на мне до могилы.

Каким бы он ни был человеком, но похвалить его всё же было за что. Боится за свою честь и желает биться за свою страну. Не все таким могут похвастаться.

Тут вдруг Ртищев заговорил совершенно о другом.

— Тот… которого я задел. Летом. Сергей Бутурлин, — говорить ему было трудно. — Он оправился? Жив, здоров?

Сам спросил, никто его за язык не тянул. Неужто и в самом деле беспокоится за него? Хотя… Вряд ли. Скорее уж опасается, что его ещё и за убийство Сергея будут осуждать.

— Оправился, — сказал я ровно. — Ушёл с полком. Воюет.

— Ушёл, — с досадой вздохнул Ртищев. — А я лежу. Он-то не отсиживается.

Я ничего на это не ответил, закончил осмотр и собрался уже уходить. И перед уходом Ртищев всё же признался.

— Салтыков… Отвар и вправду помогает.

Благодарности в этом не было.

Но я из этих слов извлёк для себя очень важный факт. Наша с Лемке авантюрная затея верно движется куда надо.

Таким образом я уже взялся работать сразу в двух направлениях и везде у меня есть намёки на успех.

Аптекарское дело и создание будущей фармакологии — этим мы занимаемся с Лемке.

Инструментарий лекаря — то, над чем я тружусь с Робеком и Бутурлиным.

Но было ещё одно направление, которое я давно откладывал. Этим я и решил заняться следующим утром.

До полудня в воскресенье я был полностью свободен. А потому направился в бумажную лавку на Литейную.

Приказчик, разглядев во мне человека пишущего, вывалил на прилавок товар и завёл песню про голландскую белую. Я взял полстопы серой, попроще, на черновики, четверть белой на чистое, склянку орешковых чернил, пучок очищенных гусиных перьев и песочницу с мелким песком, чтобы присыпать написанное. Стало мне всё это без малого в восемь рублей, и приказчик, провожая, кланялся так, что стало ясно: пишущие люди захаживают сюда нечасто.

Восемь рублей. В прошлой жизни я не задумываясь отдавал больше за обед в приличном ресторане. Здесь на эти деньги крестьянская семья жила бы почти месяц. Я нёс свёрток под мышкой и думал, что бумага в этом веке стоит дорого во всех смыслах разом.

Дома я разложил покупку на столе у окна, и стол сразу переменился. Был стол жильца, стал столом работника.

Начать я решил с простого, с того, что уже само просилось на бумагу.

Памятки.

Три из них жили покуда только у меня в голове да в обрывках, писанных для больных. Уксусная — о том, как разводить и куда годится. Угарная — о печах и той тихой смерти, что приходит с ранним закрытием заслонки. И третья — о горелом, рождённая пожаром на Песках. Теперь к ним просилась четвёртая, свежая, после давешнего мальчонки. О детском задыхании, о том, как отличить беду смертную от беды крикливой и что делать матери до лекаря.

И пятая уже стучалась следом, зимняя, об обмороженном, её время подходило со всяким днём.

Я расчертил серый лист и стал раскладывать. Писать решил так, как говорил с мещанкой в больнице. Короткими словами, попросту, безо всякой латыни.

Что делать. Чего не делать никогда. Когда бросать всё и бежать за лекарем.

Три столбца — и вся наука.

Такой листок сможет прочесть любой, кто выучен грамоте. И от этого чтения кто-то однажды не умрёт.

А за памятками, как я уже определился, стояла книга. Труд, с помощью которого я могу изменить будущее.

Мысль о ней ходила за мной который месяц, а нынче, после субботней дискуссии на Выборгской стороне, оформилась окончательно. В учёные ворота меня не пустят.

Что ж. В крепость, которую не взять через ворота, входят через щели. Моей щелью будет грамотный читатель. Не профессор, не штаб-лекарь. Уездный священник, купеческий сын, полковой писарь, барыня в имении за триста вёрст от ближайшего доктора. Люди, которые лечат и лечатся сами, потому что лекаря им взять неоткуда.

Вот только с книгой этой придётся мне действовать осторожно. Не только лекари, но и то же духовенство вполне может обвинить меня в распространении такой литературы.

Поэтому, создавая этот труд, нужно прикидывать и план его безопасной подачи людям.

Я обмакнул перо и стал набрасывать костяк.

Главы пойдут не по наукам, по бедам. «О болезнях лёгких» у меня станет зваться «если человек задыхается», «о лихорадках» обернётся в «если человека трясёт и жжёт».

И в каждой главе те же три столбца, что и в памятках.

И отдельной главой пойдёт самое трудное: чего не делать никогда. Не лить масло на ожог. Не пускать кровь по всякому чиху. Не поить младенца маковым отваром, чтоб спал, и не парить горячку в перинах.

Половина этой главы будет воевать с тем, что нынешние лекари прописывают всерьёз, и вот тут мне следовало ступать осторожно, как по эфиру. Спорить с академией нельзя, съедят вместе с книгой. Значит, никаких «учёные мужи ошибаются». Только «опыт показывает», и всё тут. На опыт в этом веке обижаться не принято.

Отсылаться на научные данные тоже придётся с большой осторожностью. Те же микроорганизмы ещё не открыли. Тут надо действовать с умом. Говорить на языке этого века.

К исходу второго часа серый лист был исчерчен вдоль и поперёк, и костяк стоял. Оставалось последнее, с чего обычно начинают, а я оставил на конец. Имя.

«Домашний лечебник»?

Таких уже писано с десяток, и все врут про кровопускание.

«Наставление о сбережении здравия»? Слишком официально.

«Друг страждущих»… Нет. Слащаво до оскомины. Я перебрал ещё с полдюжины и бросил. Имя не давалось. Видно, у всякой настоящей работы так заведено.

Сперва суть, имя потом.

Я присыпал исписанный лист песком, ссыпал песок обратно в песочницу и потёр занемевшую с непривычки кисть. Гусиное перо оказалось инструментом покапризнее скальпеля. Время подходило к полудню.

А в полдень меня ждала запертая аптека, распахнутое окно и склянка, с которой шутки плохи.

Однако…

До аптеки я не дошёл.

У крыльца, приплясывая на холоде, топтался мальчишка в куртке трактирного полового, простоволосый, с красными ушами. Дворник сказал после, что ждал он меня добрый час. Завидев меня, малый сорвался с места так, что поскользнулся на ледке.

— Ваше благородие! Вы ли будете лекарь Салтыков? Из Мариинской который?

— Я. Что стряслось?

— Беда у нас, — он прижал руку к груди и зачастил. — В