Читать «Второй шанс для Лекаря. Том 2» онлайн

полыхнёт всё разом, от искры до склянки. Порох хоть видно, где насыпан. Этого не видно. Оттого окно настежь, чтоб реку эту сквозняком рвало и уносило, и оттого ни единого огня в доме. Поняли меня?

Лемке слушал, приоткрыв рот, и под конец закивал.

— Понял, сударь. Река. Невидимая река. Проклятье, и с этим вы хотите работать…

— С этим МЫ хотим, — поправил его я. — Другого способа нет. Начали, свет не ждёт!

Работали молча. Горькую грязь из заветной чашки я соскрёб в кувшин и развёл, как считал нужным. Лемке держал, подавал, охлаждал. Потом настал черёд склянки. Я взял её со льда, и она обожгла ладонь холодом. И этому факту порадовался. Именно такой температуры мы и добивались.

Отмерил, долил, закрыл, взболтал. И поставил отстаиваться в лохань, в самый лёд.

Ждать пришлось четверть часа, и это была самая длинная четверть за мою здешнюю жизнь. Мы стояли по обе стороны лохани и смотрели, как в кувшине неспешно, нехотя расходятся два слоя.

Нижний, мутный, отработанный. И верхний, светлый, лёгкий, в котором теперь, если весь наш расчёт был верен, плавала растворённая сила хинной коры.

Первое чистое лекарство, выведенное из растения. Первое в истории человечества!

Сквозняк из окна тянул по рукам, пальцы у меня стыли, и я грел их под мышками, как это бывало в операционной между этапами.

— Пошло, — шептал Лемке, не отрывая глаз. — Расходится. Михаил Алексеевич, голубчик, расходится ведь…

Этого я и ждал. Чтобы слои полностью разошлись. Чтобы появилась чистота. Чистое вещество.

Сцеживать верхний слой я стал стеклянной трубочкой, по капле, в плоскую фарфоровую чашку. Работа была ювелирная. Рука на весу, дыхание в сторону, и капля шла за каплей, но всякую третью я терял, она срывалась не туда или тянула за собой муть. Треть добра ушла впустую, и с этим оставалось только смириться. Руки мои привыкли к совершенно другому ремеслу. К хирургии. Приходилось учиться лабораторным навыкам на ходу.

Ведь их я знал лишь в теории.

На середине работы ветер с двора рванул раму, и окно с треском пошло закрываться. Лемке кинулся, поймал створку у самого косяка и, сопя, приволок полено, подпёр. Я в это время стоял с трубочкой на весу и не дышал.

Рискуем. Эфир только этого и ждёт. Нашей оплошности. И эта была первая.

А вторую оплошность чуть было не совершил сам аптекарь. Когда чашка наполнилась и пришло время убирать лишнюю жидкость, он, хлопоча, привычным движением потянулся к полке, где у него жила спиртовая горелка, и рука его уже нашаривала рядом кресало. Сорок лет он выпаривал на огне всё, что требовало выпарки.

Я тут же перехватил его запястье. Жёстко. Наверное, резче, чем следовало.

— Адам Васильевич. Кресало, — процедил сквозь зубы я.

Он поглядел на свою руку, как на чужую. Побелел. И осторожно, двумя пальцами, отнёс кресало в сени, а вернувшись, встал в дальнем углу и от греха сложил руки за спиной.

— Сколько лет я уже этим делом занят, — проговорил он убито. — Руки сами к огню тянутся, сударь. Вы за мной глядите, ради всего святого.

— Гляжу. А выпаривать нам ничего и не надобно. В том и вся прелесть. Эфир сам себя выпарит, ему огонь не нужен, довольно сквозняка. В этом его милость. И от того же все проблемы.

Чашку с драгоценными каплями мы поставили на подоконник, на самый ток воздуха. И эфир начал уходить. Вещество потянуло в открытое окно. Мы даже толком не могли заметить, как это происходит. Просто край жидкости в чашке пополз вниз и тут же потянуло тем самым сладковатым духом, от которого я велел Лемке сразу же отступить на шаг.

Свет уже садился, когда на дне чашки осталось сухое вещество.

Мы склонились над чашей вдвоём, голова к голове. По белому фарфору лежал тонкий, желтовато-белый налёт, кое-где собравшийся в крупинки.

То, что три недели назад было мешком трухлявой коры, а неделю назад горькой грязью, лежало теперь на дне чашки крохами почти чистого лекарства.

Я поддел ножом одну крупинку и положил себе на язык.

— Сударь! — ахнул Лемке. — Да что же вы…

— Тихо. Пытаюсь понять… Проверяю.

Горечь была неимоверная. Даже описать трудно, никакой корьевой тупости и смоляной сладости. Одна голая сила. Я подержал её на языке, сглотнул, засёк время по пульсу. Если через полчаса в ушах явится лёгкий звон, значит, сила настоящая, работающая, и я знаю её в лицо. Испытывать её первым полагалось мне. Не Лемке, не больному. Это должен сделать человек, который знает, чего ждать.

Звон явился через двадцать минут, тонкий, будто комар жужжит, на самом краю слуха. Я с радостью усмехнулся этому дискомфорту. Старому знакомому факту, который мог знать только из учебников. А теперь и испытал на себе.

— Настоящая, — сказал я. — Поздравляю. Мы с вами первые люди, которые держат её в чистом виде.

Это был великий момент. Уверен, Лемке даже не осознавал, сколь много он означает не только для нас двоих, но и для целого мира.

Адам Васильевич взял чашку в ладони, поднёс к самым очкам. Руки у него дрожали.

— Крохи, — сказал он тихо. — Тут и на четверть дозы не хватит, сударь.

— Не хватит. Нынче мы добывали не лекарство, а доказательство. Дорога верная, вот что лежит в этой чашке. В следующее воскресенье возьмём не чашку грязи, а всю варку разом, и льду вдвое, и посуды вдвое. И тогда поглядим, сколько ляжет на дно.

Крохи мы ссыпали в сухую тёмную скляночку, и Лемке завязывал её горлышко так долго и бережно, что я не стал его торопить. Убирали и проветривали уже в полутьме, на ощупь, и только когда последний дух эфира вытянуло в окно, Адам Васильевич внёс из сеней свою лампадку и затеплил её от принесённого с улицы фонаря.

Огонёк встал ровно. Комната стала прежней. И где-то в ней, в тёмной скляночке, лежала щепоть будущего.

Это ведь только начало. Лишь первое чистое вещество. А сколько их ещё предстоит создать!

Домой я шёл пешком, не чуя ног, и склянку нёс во внутреннем кармане, у самого сердца. Щепоть на донышке весила меньше золотника. Большая варка будет в следующее воскресенье, льда надо добавить вдвое больше, посуды тоже вдвое, а к среде Ртищеву устроить первую пробу.

В передней меня перехватил Гришка. По его взгляду я сразу понял, что в доме