Читать «Волк в ее голове» онлайн

тупым углом, едва не горизонтально. Много деревьев вырвано, будто прошёл ураган, и стволы не падают на тропу по одной причине: сухая, мёртвая крона вцепилась в живую крону соседей, словно выпрямится, упрётся корнями в землю — поглубже, поровнее — и снова укроется зеленью хвои, и снова потягается с сородичами.

— Окна заколотили, росписи… — Отец Николай показывает на горчично-жёлтую церковь, которая мелькает за стволами, и набирает полную грудь воздуха. Ему словно не хватает дыхания: лицо бледно, очки съехали на кончик носа. — Росписи закрасили.

Несмотря на разницу в летах и телосложении, я выгляжу не лучше: на лбу испарина, рот открыт, и порез болит от каждого движения.

Ну, сам виноват.

— Отопления не было. — Отец Николай тяжёлыми шагами достигает вершины. — Лежанок не было. Спали в одежде, на полу. Конечно, болели.

Мы разбредаемся по асфальтной площадке перед церковью. Минутная стрелка на башенных часах дёргается около двенадцати, между оконцами дремлют лики святых. Выше блестит купол, золотом отражая чистое небо; ласково греет солнце. Весна, свежий воздух. Покой.

— И так каждый скит, — продолжает отец Николай, и даже его благостный голос звучит чужеродно в этом безмятежном месте. — Или карцер из него делали, или штрафной изолятор. Пустынь передали в управление Южного лагеря. А наш с вами посёлок Стрелецкий гордо назывался Северным Стрелецким лагерем особого назначения. Сейчас мы зайдём в церковь и посмотрим рисунки заключённых, но будем все молчать, потому что…

— Потому что играем в молчащую Фролкову? — говорит Коваль и подмигивает мне.

Я усмехаюсь незамысловатой шутке.

— Потому что, Кирюш, Захарьевский скит — скит строгого поста, — заканчивает дед Валентина, подмигивает и мизинцем возвращает роговые очки на переносицу. — А ещё обратите внимание на печку в углу, я потом расскажу, в чём её секрет.

Красные дверцы скрипят, когда отец Николай гурьбой ведёт классы внутрь.

От подъёма к скиту на меня навалилась такая слабость и духота, что я вяло машу рукой и ухожу к краю смотровой площадки. Лицо обдаёт прохладный ветерок. Далеко под ногами, под холмом, тянутся торфяные болота: лужицы, ручейки и озерца цвета спитого чая. Тут и там их прорывают брызги первой зелени, а за рекой и до самого горизонта колышется бескрайнее море сосен. По нему плывут тени облаков: отражаются в воде, укрывают город и море за ним — уже синее, настоящее.

Знаете, Северо-Стрелецк выглядит очень красивым отсюда. Красивым, тихим и грустным. И не от мира сего.

Не знаю, дело ли в ГУЛАГе, в революции или во Второй Мировой, но время оставило в нашем городе незавершённость, прелестный изъян. Вы легко поймаете это ощущение, если окинете взглядом полоски улиц, которые стекаются к морю, эти колдовские леса, эту верфь, которую так и не достроили; бараки окраин, купеческие дома центра и «Лего» новостроек. Чувствуете? Не то озноб, не то холодок пробегает по загривку. Будто на ваших глазах видимый мир ускользает в изнанку.

— При всем том треше, — раздаётся за спиной голос Валентина, — который устроил здесь ГУЛАГ… Ты изгавнялся. — Он резко меняет тон и упирается пальцем в бурое пятнышко на моей рубашке.

Молнией раздирает боль. В глазах белеет, ноют зубы, и пару секунд я не шевелюсь, не дышу. Валентин брезгливо растирает кровь между большим и указательным пальцами.

Ну да, поскольку Диана зарезала Губку-Боба, я нарядился в полосатую (чёрную с синим) рубашку. Как вы поняли, под тканью моя рана: а) болит, б) протекает, в) в шоке после тычка Валентина.

Я промаргиваюсь и смотрю на пятнышко. Оно влажное, оно тёмно-тёмно-красное, от его вида меня ведёт в сторону и мутит.

Снова наденем куртку, Артур Александрович?

Как, если она осталась в автобусе?!

— Кетчуп, — неуверенно выговаривают мои губы.

Валентин поспешно достаёт из рюкзака салфетку и протягивает мне. Я изображаю, что вытираю «кетчуп», а сам едва не мычу от боли. Видно, это отражается на лице, и Валентин хмурится — чувствует неладное.

Надо его отвлечь. Как сквозь туман, я оглядываюсь по сторонам.

— А не может быть, что Вероника Игоревна в одном из этих скитов?

Жёлтые, как янтарь, глаза Валентина расширяются. Взгляд их по-прежнему прикован к пятну. Забавно: человек, который обтошнил все кусты морошки, беспокоится о чужом здоровье.

— Кровь, — шепчет он.

— Да фиолетово. Наверное, поцарапался. Дай сюда! — Я забираю ещё одну салфетку и усиленно тру пятно. Глаза щиплют слёзы. — Спасибки. Насчёт…

— Ты что? Ты плачешь?

Забавно. Я бы не донимал Валентина в такой ситуации, а он…

Потому что он добрее к окружающим?

Я задираю подбородок вверх и пошире открываю глаза.

— Соринка. Всё норм. Так… насчёт Вероники Игоревны?

— Прости?

— Вероника Игоревна, скиты?.. Тут батальон китайцев заблудиться может, никто их не найдёт.

— А-а… — Валентин скребёт щеку и с трудом отводит взгляд от бурого пятна. — Не знаю. Полиция была бы в курсе. Деда они точно спрашивали. Да свалила она. От рептилии твоей. Ты бы не свалил?

Я морщусь.

— Диана — не «рептилия».

— А её осьминоги?

— Осьминоги — головоногие моллюски. С рептилиями у них общего ноль.

— То есть, называть её головоногим моллюском?

— Валь!..

— Валю мутит. В особенности от разговоров про этих двух…

Он с трудом не заканчивает фразу.

— Не надо было вчера столько бухать, — с укоризной говорю я.

— Если бы кто-то отвечал на звонки, а кто-то другой не смотрел свои баттлы, а кто-то третий не засела с уроками… то кто-то, м-м… четвёртый мог бы придумать и более интересное занятие.

В голове товарным составом проносятся воспоминания: вечер, клубы пара, Диана.

Я отворачиваюсь, точно физическим действием сбегу от этих образов. Кроме нас, на площадке разговаривают отец Николай и Леонидас. Они странно похожи и различны: борода Леонидаса коротко острижена и вылизана до блеска, борода отца Николая взлохмачена и подметает внушительный живот. Жесты Леонидаса резки, черты напряжены. Дед Валентина двигается мягко и часто замолкает, чтобы перевести дух. Нездорово-бледное лицо осунулось, исказилось словно от боли.

— Чё там за контры? — спрашиваю я.

Валентин прищуривается. В глазах его проступает тревога.

— Жена, дочь… развод… кризис среднего возраста. Не знаю. Они в пустыни живут. И помогают по хозяйству в отличие от твоей Мадам Кюри.

— Зато на уроках у неё интересно.

— Мари Кю-ури, — с нарочитым французским «р-р» выдаёт Валентин. Отворачивается от деда, снимает с хвоста волос серую резинку и прикусывает. — Ирэн Кю-ури. Пьер Кю-ури. Бу-э-э-э-э.

— А сюда она приходила?

— Кто?

— Конь в пальто!

— Я, по-твоему, журнал её приходов-уходов веду? — Валентин морщит лоб, будто вспоминает. Его руки собирают волосы в хвост отточенными до автоматизма, какими-то женскими движениями. — Ну, было, кажется. Только не здесь, а