Читать «Адольф Гитлер. Том 3» онлайн

опущенными плечами, подволакивая одну ногу, передвигается он по помещениям ставки, тупо взирают лишённые блеска глаза на безжалостном, одутловатом лице, подрагивает левая рука — это заметно сдавший физически, ожесточившийся и, по его собственным словам, измученный меланхолией человек[498], все глубже увязающий в комплексах и ненавистях времён своей молодости. И какой бы сильный отпечаток ни наложили на облик Гитлера его застылые, статичные черты, всё же при взгляде на эту фазу невольно думаешь, что являешься свидетелем быстро прогрессирующего процесса редукции, но в то же время кажется, что именно в редукции и проступает как раз его неискажённая, истинная сущность.

Изоляция, на которую обрёк себя Гитлер после конфликта с генералитетом, ещё более усилилась после Сталинграда. Он часто сидит в одиночестве, предавшись своим мыслям, погружённый в глубокую депрессию или с отрешённым взором предпринимает короткие бесцельные прогулки в сопровождении своей овчарки по территории ставки. Над всеми отношениями здесь царит какая-то напряжённая подавленность: «Лица застыли в маски, мы часто стояли вместе молча», — будет вспоминать потом один из участников, а Геббельс напишет: «… трагично, что фюрер так отгораживается от жизни и ведёт такую несоразмерно нездоровую жизнь. Он не бывает больше на свежем воздухе, не находит никакой разрядки, сидит в своём бункере, действует и размышляет… Одиночество в ставке фюрера и весь стиль работы там, разумеется, оказывают угнетающее влияние на фюрера»[499].

Гитлер и впрямь начал все более ощутимо страдать от своей добровольной изоляции, в противоположность годам своей молодости, жалуется он, ему «уже совершенно невмоготу быть одному». Стиль его жизни, принявший с первых лет войны спартанские черты, стал ещё невзыскательнее, обеды за фюрерским столом характеризовались пресловутой простотой. Лишь один-единственный раз побывал он на представлении «Гибели богов» в Байрейте, а после второй русской зимы даже не желал больше слушать музыку. Начиная с 1941 года, скажет он потом, его задачей было «при всех обстоятельствах владеть нервами и, если где-то наступает крах, постоянно искать выходы и вспомогательные средства, чтобы как-нибудь поправить историю… Я уже пять лет, как отрешился от другого мира: не бываю в театре, не посещаю концертов, не смотрю фильмов. Я живу одной-единственной задачей — вести эту борьбу, потому что я знаю: если за ней не стоит натура с железной волей, то выиграна эта борьба быть не может»[500]. Однако остаётся вопрос, а не эти ли тиски, которым подчинил себя этот маньяк воли, не эта ли отчаянная сконцентрированность на военных событиях так сузили его сознание и полностью лишили его внутренней свободы?

Угнетавшее его напряжение выливалось теперь сильнее, чем когда бы то ни было, в неутолимую жажду говорить. Новую аудиторию он обрёл в лице своих секретарш и пытался — хоть и тщетно — с помощью пирожных и огня в камине создавать им «уютную атмосферу», иногда он вовлекал в эту компанию своих адъютантов, врачей, Бормана или того случайного гостя, кому он доверял. С тех пор как у него стали усиливаться приступы бессонницы, его монологи становятся все протяженнее, и, наконец, в 1944 году застольной компании уже приходится, отчаянно тараща глаза, чтобы не задремать, держаться до самого рассвета. Только тогда, как засвидетельствует Гудериан, Гитлер «ложился, чтобы забыться в коротком сне, из которого его часто поднимало ещё до девяти часов шарканье веников уборщиц у двери его спальни»[501].

Как прежде, он сохранял верность темам, которые составляли его постоянный репертуар с ранних дней и перешли в «Застольные беседы»: его юность в Вене, мировая война и годы борьбы, история, доисторические времена, питание, женщины, искусство и борьба за жизнь. Он возмущался «пляской» танцовщицы Греты Палукки, «уродливой мазнёй» искусства модерна, фортиссимо Кнаппертсбуша, вынуждавшего оперных певцов срываться на крик, так что они «выглядели как головастики»; говорил о своём отвращении к «тупому мещанству», к «свинарнику» в Ватикане и к «тусклым христианским небесам», и рядом с мыслями об имперской расовой державе, о ловких браконьерах, слонах Ганнибала, катастрофах ледникового периода, «жене Цезаря» или «сброде юристов» соседствовали рекомендации насчёт вегетарианского стола, популярной воскресной газеты «с массой картинок» и романом, «из которого девицам есть что почерпнуть»[502]. Оглушённый таким нескончаемым потоком слов, итальянский министр иностранных дел предположил, что Гитлер, вероятно, прежде всего потому так счастлив быть Гитлером, что это даёт ему возможность безостановочно говорить[503].

Правда, куда больше, чем неисчерпаемость его бесконечных монологов, бросалась в глаза — во всяком случае, это следует из воспоминаний о тех разговорах — вульгарность его выражений, в чём, несомненно, отражалось его происхождение. Не только сами мысли, не только страхи, чаяния и цели оставались неизменными, судя по его излияниям о прошлом; более того, теперь он отбрасывает и весь камуфляж и замашки государственного мужа и во все большей степени возвращается к яростным и заурядным штампам демагога в пивной, а то и обитателя мужского общежития. Не без удовольствия обсуждает он каннибализм среди партизан или в осаждённом Ленинграде, называет Рузвельта «душевнобольным идиотом», а речи Черчилля — «вздором беспробудного пьянчуги» и со злостью ругает фон Манштейна «обмочившимся стратегом»; в системе Советской России он хвалит отказ от всякого рода «прекраснодушной гуманности», расписывает, как бы он, случись мятеж в Германии, ответил на него «расстрелом «отребья» в несколько сот тысяч человек», и делает своей излюбленной, «постоянно повторяемой» максимой фразу: «Если кто-то мёртв, то сопротивляться уже не может»[504].

К явлениям редукции относилось и наблюдаемое у него сужение интеллектуального горизонта, отбросившее его вновь на уровень представлений партийного руководителя местного масштаба. С конца 1942 — начала 1943 года он смотрел на войну не иначе как под углом зрения увеличенного до глобальных размеров «захвата власти» и уж, во всяком случае, был не в состоянии следить за её расширением, достигшим масштабов всемирного противоборства. Ведь и во «время борьбы» — так утешал он себя, — он противостоял подавляющему превосходству, был «одним-единственным человеком с маленькой кучкой сторонников»; война — это всего лишь «гигантское повторение» прежнего опыта: «За обедом… шеф указал на то, — говорится в записи одной из «Застольных бесед», — что эта война — точное подобие ситуации из «времён борьбы». То, что происходило тогда как борьба партий на внутреннем фронте, идёт сейчас как борьба наций — на внешнем»[505].

Как это и соответствует процессу стремительного старения, он жалуется порой на то, что годы отняли у него страсть игрока и настроение азарта[506]. И в мыслях он всё больше живёт воспоминаниями, многословные возвраты к давнему прошлому, наполнявшие