Читать «Суси-нуар 1.Х. Занимательное муракамиЕдение от «Слушай песню ветра» до «Хроник Заводной Птицы»» онлайн

разгадать все загадки этого «хардбойлда», пришлось бы написать отдельный роман…

Но всё же к самой главной загадке, непосредственно связанной с японским языком, я поместил ключ – «Комментарий переводчика» в конце книги. Судя по письмам, многие сумели воспользоваться этим ключом по назначению. Хотя и не все.

Вот он, этот комментарий:

КО́КОРО (яп.):

1) Душа, сердце, чувство, мысль, воля, память.

2) Суть, сущность, смысл, разгадка, ответ.

От звукоподражания коро-коро – кубарем, кувырком. «Ко́ро-ко́ро кава́ру» (идиома) – меняться, как флюгер на ветру.

Из Японско-русского словаря изд-ва «Кэнкюся» под ред. Т. Фудзинума, Tокио, 2000.

Признаюсь, вставляя этот комментарий, я рисковал: а вдруг какие-то читатели обидятся – ну вот, тоже мне переводчик, свою работу на читателя перекладывает, трудись теперь за него. И всё же я надеюсь, что подобный ход позволит читателю растянуть удовольствие от этой книги в голове «на подольше». А кому-то, возможно, даже захочется сразу перечитать.

Как и предыдущие книги, весь шестисотстраничный роман закручен на противостоянии миров, в каждом из которых герой отчаянно ищет спасения. Но если в «Стране Чудес» он пытается спасти своё сознание, то в «Конце Света» этот же человек пытается обрести нечто большее (для рассказчика, по крайней мере) – собственную… человечность?

По-японски это и называется «кокоро» – столбовое понятие японской этики и эстетики. Нечто обратное сознанию – и потому в принципе непознаваемое. И переводимое всякий раз по-разному, исходя из контекста.

Вот что искал в библиотекарше герой, когда играл ей на аккордеоне и вылавливал её сны в светящихся черепах единорогов.

Вот что она пыталась вновь обрести, вспоминая пропавшую мать.

– Найди мне меня, – просит она Читателя Снов, а в оригинале это – «найди моё “кокоро”». Именно «кокоро» (введем же это замечательное слово в наш обиход!) он отыскал в старом черепе животного, умершего от бремени человеческих грехов, – «кокоро», сердцевой элемент иероглифа «любовь». И полюбил эту женщину, даже не понимая этого, бросив ради неё свою тень, уже уговорившую его бежать из этого мира. Для него не могло быть другого мира: он создал этот и был за него в ответе.

Что же это по-нашему?

Душа? Но потерявший душу в нашем понимании – злодей, а они – не злодеи, они просто добрые и несчастные люди, потерявшие себя. Не говоря уже о том, что для понятия «душа» у японцев есть вполне адекватное слово «тамасии».

Сердце? То же самое, даже хуже. Тем более, сама фраза «найди моё сердце» – какой-то эстетический кошмар.

Память? Но потерявший память – счастлив, а они несчастны по определению.

Вконец отчаявшись, пользуюсь случаем и спрашиваю у самого Мураками. Ответ получаю такой:

– По крайней мере, в моих романах считайте, что «кокоро» – это нечто соединяющее память и человеческую теплоту.

– Хм… Похоже, на русском это всё-таки душа, спасибо, – отвечаю я навскидку. И тут же опять утопаю в сомнениях. Всё-таки у нас к душе (а особенно – к её отсутствию) слишком своё, «христианутое» отношение. Да и вообще здесь же явно не о душе речь. Разве это наша душа решает, нести нам сегодня душу на исповедь или ещё подождать?

Воля? Близко, но не тепло… Сами знаем, что вышло из «воли к власти». «Человеческой теплотой» там и не пахло.

Какое-то время мне мерещилось, будто «кокоро» – это старинное русское слово «ум». Который теряют, с которого сходят, которым крепки, которым умеют, который у всех и каждого то и дело «заходит за разум», и от которого все мы страсть как любим время от времени помучиться-пострадать. Непременный атрибут фольклора, главное действующее лицо тысяч пословиц и поговорок. Кого с ним (как и без него) только не встретишь! Просто не лексическая единица, а какой-то флюгер на ветру…

И всё-таки – не то. Слишком «от ума». А что ж тогда «от сердца»?

Ведь «кокоро» – это, скорее, мироощущение. Когда ты вошёл в гармонию с окружающим миром, умом и сердцем и наконец-то научился в нём жить. Каким бы трудным он ни был. Но который больше не хочется покидать.

Я отвернулся от Омута – и побрел по снегу к Западному Холму. Там, за Холмом, раскинулся Город, текла Река и дымилась труба Библиотеки, где меня ждали она и аккордеон.

И тут я увидел, как в густой, седой метели надо мной проплыла огромная белая птица. Перелетев через Стену, она повернула на юг и растворилась в заснеженных небесах.

И только снег скрипел под башмаками.

В итоге вместо «кокоро» я расставил возвратные глаголы и фразеологизмы из ряда «своё я», «настоящее я» и т. п. И лишь когда без конкретных образов было уже совсем не обойтись – вставлял, по ситуации, «память» или «сердце». Также неплохо срабатывали замечательные русские выражения вроде «вышел из себя» (какая шикарная картина, представим только), «сам не свой», «сам по себе» и так далее.

Просто я понял: лучший способ перевести это слово – вообще его не переводить.

* * *

Сегодня японцы, в зависимости от обстановки, активно употребляют до четырёх разных «я» (на самом деле их больше, хотя куда вежливее не «якать» вообще):

1. Высокое: ВАРЭ (ВАГА) – когда говорят о своей фирме, стране, коллективе и т. п.

2. Всеобщее: ВАТАКУСИ (сокр. – ВАТАСИ) – для общения с внешним миром. Практически единственное «я», которое дозволено женщинам – в любых ситуациях, от высокого приёма до интима.

3. Интимное: БОКУ – мужское «я» для общения с близкими, женой, любовницей, друзьями, а также для разговора мужчины с самим собой.

4. Низкое: ОРЭ – грубое «я» для разговора настоящего мужчины с другими мужчинами, а заодно и со всеми остальными.

Так вот.

Вся «Трилогия Крысы» + «Дэнс» написана в интонации мужского дружелюбного БОКУ – в этакой, знаете ли, «муракамской» интонации, ну вы меня понимаете… – Сами японцы, обсуждая эти книги, так и говорят: «А помнишь, Боку с подругой на Хоккайдо приехал? Я чуть не помер на этом Повороте…» – или «А вы обратили внимание, как он женщин описывает? А как его Боку с девушками разговаривает? Наверное, и сам интересный мужчина. Что вы об этом думаете, Митя-сан?»

И вот тут начинается самое интересное. Ещё в «Песне ветра» была замечательная фраза:

Хартфильд так высказался о хорошем тексте: «Процесс написания текста есть не что иное, как подтверждение дистанции между пишущим и его окружением. Не чувства нужны здесь, а линейка» («Что плохого, если вам хорошо?», 1936 г.).

В «Стране Чудес» сознания героя при общении с читателем дистанцируется ещё заковыристей.

Насладимся разницами