Читать «Англия Тюдоров. Полная история эпохи от Генриха VII до Елизаветы I» онлайн
Джон Гай
Страница 81 из 188
Хотя подобная реакционная трактовка не была устойчивой, Винчестер поддерживал ее по трем причинам. Во-первых, эта политика ошибочно предполагала, что если вернуть управление финансами к «старому курсу», то королева будет «жить на собственные средства». Во-вторых, более строгий учет, по его мнению, затруднит присвоение и таким образом сократит потребность в дальнейших продажах коронных земель, что в принципе не нравилось Винчестеру. В-третьих, власть Винчестера находилась под угрозой; Нортумберленд сформулировал собственную финансовую политику, обратившись за советом к Сесилу, Милдмею и Грэшему, а также используя Питера Осборна в качестве связующего звена в казначействе. К тому же Мария была холодна к Винчестеру и заставила его уступить руководство департаментом опеки придворному, сэру Фрэнсису Энглфилду. Говорили даже, что Уолдгрейв заменит Винчестера на посту верховного лорд-казначея, поэтому он отбивался, но недостаточно успешно. Когда его дело произвело впечатление на судей казначейства, Мария вмешалась и отправила Винчестера проверять лорд-лейтенантов, чтобы держать его в провинциях, подальше от заседаний Тайного совета.
При этом нельзя утверждать, что не было достигнуто никаких положительных результатов. Ранее королевские финансы управлялись, так сказать, по отдельности, частями, а реорганизация 1553–1554 годов обеспечила массовый приток денежных средств в казначейство, где ими занимались специалисты. При Эдуарде VI там учитывалось менее трети централизованно управляемого дохода, а к 1555–1556 годам через руки кассиров казначейства проходило три четверти дохода короны – £265 000 в год. Более того, эти деньги в основном поступали наличными, в отличие от децентрализованного дебетового бюджета казначейства XV века. Поскольку Мария нуждалась в кассовых излишках, ее казначейство не было государственным депозитарием. Сама она так не думала, ее подход к финансам был династическим. С первых месяцев 1555 года она взяла в личные «казначеи» Николаса Бригэма, кассира, который раньше не был связан с королевским двором. Он заведовал крупными суммами денег для ее личного пользования, например, £290 000 в 1557–1558 годах, когда действовал в качестве чрезвычайного казначея для войны с Францией, получая и выдавая 70 % наличных денег, выплаченных казначейству к 1558 году. Уже скоро тайным советникам приходилось писать лично ему, чтобы получить информацию о потоке наличности. Тем не менее категоризация затруднительна. Как Энтони Дэнни, когда тот служил первым джентльменом личных королевских покоев, а также хранителем дворца Уайтхолл и его сокровищницы, Бригэм был чиновником, самостоятельным и официальным, при этом универсальным и доверенным. Он сочетал в себе и поворот к «государственной» финансовой системе, и гибкие методы личного правления[565].
Пять созывов парламента в период правления Марии провели в жизнь 104 закона за шесть сессий. Поскольку два парламента Эдуарда приняли 164 закона за пять сессий, а четыре сессии первых трех парламентов Елизаветы добавили 122, – это не особенно продуктивный результат. Судить сложно, но палата лордов при Марии, похоже, была менее эффективна в отношении законодательных инициатив, чем при Эдуарде VI: если в правление Эдуарда две трети принятых законов вносились в палате лордов, то при Марии только одна треть. Во времена Эдуарда тайные советники и не входившие в Тайный совет придворные могли взять инициативу в свои руки, поскольку сотрудничали ради доминирования в верхней палате. Когда меньшинство консервативных епископов и пэров согласованно противодействовало Реформации Нортумберленда, единство советников и придворных гарантировало прохождение важных законов. При Марии, напротив, для парламента были характерны более краткие сессии, более низкие стандарты ведения протоколов и возросшее уклонение от посещения заседаний, в некоторых случаях по политическим мотивам. В частности, палату лордов раздирали разногласия, свидетельствовавшие о внутреннем раздоре режима. Так как Мария стремилась к «сговорчивости» парламента, корректируя количество представленных там епископов, вмешиваясь в выборы, создав четыре новых пэрских и 19 новых мест в палате общин, а также распространяя финансовую поддержку Габсбургов на своих сторонников, ее провал в деле создания конструктивного объединенного лидерства удивляет еще больше[566].
Противодействие политике короны тем не менее было незаурядным. Страсти особенно накалялись по поводу вопросов собственности: восстановление Даремской епархии в апреле 1554 года в палате общин прошло 201 голосом против 120; возвращение церкви выплат при вступлении в должность и десятины в декабре 1555 года проголосовали со счетом 193:126; а закон короны по захвату земель протестантских изгнанников в том же месяце отклонили. Если требуется свести баланс, то главными успехами английского парламента во время правления Марии были ограничение власти Филиппа и защита права Елизаветы на трон Англии, а главным провалом – неспособность помешать вовлечению страны в войну с Францией. Выиграв бой за бывшую церковную собственность, парламент стал довольно уступчивым в религиозной политике, хотя во время примирения с Римом в обеих палатах наблюдалось демонстративное уклонение от своих обязанностей. Тем не менее сессии парламента середины тюдоровского периода напоминали не столько поля сражений, сколько собрания акционеров: интересы короны и депутатов обычно совпадали, а отношения строились на общих потребностях и страхе перед социальной революцией после мятежей 1549 года[567].
Из актов периода правления Марии 27 касались объявлений вне закона, возвращений титулов и безопасности режима; 19 подтверждали или отменяли существующие законы; 30 имели отношение к частным интересам; семь меняли юридическую процедуру по уголовным делам; восемь затрагивали общественный порядок и помощь бедным; 13 – разных других аспектов. В целом акты Марии были рядовыми: они редко касались насущных социальных проблем, с готовностью защищали законные экономические интересы и выражали постоянную озабоченность относительно мятежей и общественного порядка. Впрочем, меньшая их часть явилась новым словом. Два закона совершенствовали ведение уголовных процессов на местах, где частные лица по-прежнему подавали «апелляции» по уголовным преступлениям. Хотя большие коллегии присяжных и мировые судьи имели обязанности по обвинению, закрепленные в законодательстве Генриха VII, правоприменение было фрагментарным, потому что некоторые мировые судьи не реагировали. Соответственно, акты 1554 и 1555 годов подтвердили принцип уголовного преследования мировыми судьями[568].
Столь же важными были законы по реорганизации милиционной армии, принятые на первой сессии 1558 года. Ни Уолси, ни Кромвель не реформировали армию; проблема состояла в том, что квазифеодальная система территориального набора солдат разваливалась с упадком старой родовой знати, роспуском монастырей и сокращением численности семей джентри в результате инфляции. Сомерсет и Нортумберленд набирали наемников, чтобы закрыть потребность, тогда как требовалась государственная система набора на военную службу. По этой причине акты 1558 года основывались на дофеодальных обязательствах, которые возродил закон Генриха II о воинской повинности и определил Винчестерский статут в 1285 году. Акт о наборе в армию обязывал каждый слой общества предоставлять в рекрутский набор графства людей, лошадей и снаряжение. Систему набора сделали более строгой, ввели наказания за отсутствие и взятки. Действие закона Эдуарда VI, объявившего дезертирство солдат тяжким преступлением, тоже восстановили. Затем Акт о конских доспехах и вооружении установил, что снаряжение следует поставлять в зависимости от величины дохода человека, обеспечивая современное