Читать «Русская культура» онлайн

Попробуйте пародировать историческую прозу Ключевского. Вам придется тогда стать на уровень его мастерства исторических портретов и возыметь его остроумие.

Легко пародировать прозу Белого, прозу Горького, даже драматургические приемы Чехова. Но Бунина трудно. Можно, но трудно. Вот вам простой прием распознать, где мастерская проза, а где классическая. О, «Капитанская дочка», «Капитанская дочка»…

Лесков – мастер слова. Он это и сам хорошо сознавал и как писатель, любивший поиграть с читателем[47], затеял в одном из лучших своих и не маленьких произведений – «Очарованном страннике» своеобразную игру в слова. Все произведение строится так: слушатели спрашивают, а полуинок-богатырь отвечает. Форма, кстати, известная еще в древнерусской письменности.

Начинается с того, что полуинок разъясняет слушателям главное свое слово – «конэсер» (глава I). В главе II он разъясняет выражение «родительское обещание» и «молитвенный сын». Глава IV – что значит «со скуки поиграть» с легким уланом. В главе V – «наперепор». В главе VI – «подщетинок». В VII – «Наташи» да «Кольки». В главе IX – «Талафа». В главе X – «настоящее убеждение». В главе XI – «зарядить», «приход» и «усердие». В главе XII – «магнетизм». В главе XIII – «артист» и «краса, природы совершенство». В главе XIV – «артист». В главе XV – «изумруд яхонтовый» и т. д.

А слушатели – нетерпеливо ждут конца и в каждой истории его жизни видят причину того, что он, богатырь, в монастырь пошел.

Получается так, что слушатели рассказа на корабле как бы отождествляются с читателями. Сравнение вполне древнерусское, даже у Аввакума использованное, а прибытие корабля на остров Коневец в монастырь – с «монастырским» окончанием всего повествования и всей жизни полуинока-богатыря (прием тоже древнерусский).

Впрочем, конец этот мнимый: богатырь, он разбойник-полуинок, должен еще дальше – на Соловки – идти, как бы предвещая сюжет, близкий к песне «Жили двенадцать разбойников».

Старый литературный опыт накапливается не только скрыто, но и вполне открыто. У Салтыкова-Щедрина и у Достоевского (не знаю – у кого первого) есть общий литературный прием: они ведут некоторых своих второстепенных персонажей прямо от персонажей Гоголя и Грибоедова (потомки Молчалина, Коробочки и пр.). Не надо объяснять и рисовать «образ»: образ дан старый, но в новой ситуации. Это непременно надо было бы внимательно исследовать. Прием чисто русской литературы и свидетельствующий о великой литературной культуре русских читателей. А у Ключевского целое исследование о предках Евгения Онегина.

Мы свободны в своих движениях. Мы можем идти вперед, назад, влево, вправо, на восток и запад. Куда нам угодно. Но земной шар совершает с неизмеримо большей скоростью свое движение. Так и в истории литературы. Мы свободны писать что вздумаем, и тем не менее незаметно для нас мы движемся с неотвратимостью в одном направлении. Только в одном!

Русские формалисты в литературоведении открыли замечательное явление литературы – «остранение», т. е. «делание странным», необычным, удивительным. Термин не очень удачный – не знаешь, от чего он произведен; на слух он путается со словом «отстранение», а даже правильно услышав, не сразу понимаешь, что существительное, от которого он произведен, – «странность», а не «страна» (может быть, правильнее было бы писать этот термин через два «н» – «остраннение»?). Но все равно – это явление, открывающее многое в искусстве. Искусство же, как оказывается, действительно раскрывает глаза на явление, когда смотрит с необычной, «странной» точки зрения.

Однако вот что следует отметить. Формалисты открыли «остранение» на основе изучения литературы Нового времени. Для средневековых же читателей главное эстетическое наслаждение было в обнаружении знакомого в незнакомом, использование привычной формы для нового содержания. Искусство древнерусское, например, – это искусство «художественного обряжения» действительности. Писатель – церемониймейстер, создающий традиционное, парадное действо. Поэтому средневековое искусство главным художественным элементом имеет канонические формы.

И далее. Всегда ли средневековое искусство вводит рассказываемое или изображаемое в канонические формы? И всегда ли искусство нового времени стремится к «остранению» обычного? Если это «остранение», то с какой точки зрения? Любое ли «остранение» художественно? На все эти вопросы я сейчас ответить не могу, но вот на какую сторону вопроса хочется обратить внимание. Помимо «остранения», а отчасти пересекаясь с ним, в русской литературе – и средневековой, и новой, – существует другое явление, которое я в какой-то своей статье назвал «стыдливостью формы». И это почти национальная черта русской литературы, хотя я уверен, что не столь последовательно она существует и в других литературах.

«Стыдливость формы» – это стремление авторов для лучшего выражения своей мысли избавиться от слишком законченной, чисто литературной формы. Это стремление писать не литературным языком, а языком разговорным или языком деловых документов. Это стремление нарушать традиции жанров. Это стремление нарушать обрядность литературы. «Остранение» – но особого вида – Аввакум. Но ведь то же у Льва Толстого, который испытывает необходимость «точнее» выразить свою мысль в длинной фразе с оговорками и «контроверзами». То же и у Лескова, который обращается не только к разговорному языку, но и к нелитературным жанрам или жанрам второстепенным – письмам в редакцию, рассказам по случаю и т. д. (я об этом писал во втором издании книги «Литература – реальность – литература»). И вся древняя литература, часто ищущая обновления в деловых жанрах письменности, в жанрах фольклорных, в языке документов и т. д.

Мне кажется, что в «плетении словес», развившемся в нашей литературе с XIV века, есть иногда стремление нарочито создать темные по смыслу сочетания, игру слов, лишенную четкого смысла, но обладающую сложными ассоциациями, строго и точно не переводимую. Однако доказать это очень трудно. Вообще при анализе стиля очень трудно доказать намеренность. Намерение автора почти всегда недоказуемо, если нет текстологического анализа черновиков, правки произведения и их текстологического анализа. В этом огромная роль текстологии – исследования истории текста.

Самым актуальным, самым «новым» остается то направление в нашем литературоведении, которое берет свое начало еще в эпохе европейского Ренессанса, – текстологическое. Изучение текста составляет основу литературоведения, ибо что значит любое историческое или литературоведческое изучение не только произведения, но и любого документа, когда самый текст зыбок и неопределенен? Но изучение текста в разные эпохи совершалось различно, вернее, не «совершалось», а постоянно совершенствовалось, становилось и более надежным, и более тонким, проникающим, дающим все более широкую основу для различного рода истолкований текста – и с точки зрения его содержания, и с точки зрения его формы во всех их многообразных сочетаниях. У нас так называемая критика текста получила подлинно научное обоснование в результате проникнутого историзмом подхода к своим задачам и особое название, принятое сейчас в большинстве стран мира, – «текстология» (термин, созданный замечательным нашим пушкинистом – Б. В. Томашевским).

Текстология главной своей задачей начала ставить