Читать «Весь Валентин Пикуль в одном томе» онлайн

изрядно повеселев, отправился на Ломтев переулок, где стоял раскисший от старости дом. Внизу дома помещалась мясная торговля. Сам владелец лавки, Ферапоша Извеков, как раз втащил из подвала полтуши коровы с торчащими во все стороны ногами. Положил он ее на плаху и, как палач, взялся за длинное топорище… Хлопнула дверь, Извеков скривил глаз:

— Много ль сегодня насобирал?

— Осмь с полтинкой…

Хрясть! — и топор сочно вошел в красное мясо. Еще замах, снова — хрясть! — и туша развалилась пополам.

— Это, я скажу тебе, Сенька, тоже уметь надоть! Гляди… Хрясть! — и нога полетела в сторону. Хрясть еще! — и туша уже распластана на большие ломти. Потом ножом отрезал два куска пожирнее, шлепнул их на прилавок:

— Сень, а Сень! Поди-кось зажарь. Скоро и лавку пора закрывать… А ты, божий одуванчик, — закричал Ферапонт Извеков на старуху, — ты чего мне тута в кишках роишься?

— Мне бы подешевше, — жалобно сказала та, вздрагивая.

— Бери — вот! — из-под хвоста. Самая-то сласть где…

Захохотали. Но тут вошел полицмейстер Чиколини:

— Ай-ай, Ферапонт Матвеич, доколе тухлятиной кормить будешь? Нехорошо говорят про тебя, будто и падаль спускаешь…

— А санитарный надзор и-де? Ты, што ли, тайный агент короля Хранца Осипа, мне указ чинить станешь? Ах ты, итальяшка…

Взял два длинных ножа и — чирк-чирк-чирк — стал их обтачивать. Перед ноздрями Чиколина блистала звонкая острая сталь.

— Ты не играй… не играй, — отступил полицмейтер. — Нет Борисяка, так другой инспектор будет. А собачиной разве можно людей кормить? Вот я губернатору скажу… вот он тебя!..

Чиркая ножами, пузом вперед, мясник выпихнул полицмейстера за двери. Дверь захлопнулась. Изнутри ломом приперли. Закрылись на ночь. Ферапонт Извеков воткнул в плаху серебристые ножи.

— Сень, — почесал он за ухом, — иди сюда, стихи писать будем. Ну, перьво-наперьво, изложим программу, как и положено. А потом снизу и стихи приляпаем… Ты сегодня горазд?

— Погоди, — сказал Сенька, — кассу сдам. А то я отягощен вельми и во искушение впадаю… Может, «собаку» приволочь? Как раз под бифштексы-то ее быстро и снюхаем!

Под «собаку» да под бифштексы составили «программу»:

«Нет, братцы, не сдавайте Руси врагу лютому! Эй, соколики, плюнем на посулы царства свободы и равенства. Все это — плешь собачья. Долой красные знамена! Да здравствует один на Руси Батюшка-Царь, наш Царь христианский, самодержавный. Бейте всех в хвост и в гриву, кто несогласен… Ура! Ура! Ура!»

— Расставь запятые и не волынь, — велел Извеков. — Да поболее восклицательных раскидай, чтобы до печенок проняло!

Дело — за поэзией. Первую строку придумал сам Ферапоша.

— Пиши, — сказал осиянный: — «Наша жизнь за веру, царя и отчизну!»… Гони вторую строку, а я еще за «собакой» сбегаю!

Сенька быстро сочинил вторую строчку.

— Пристегиваю, — сказал: — «Встань, очнись, подымись, русский народ!»… Вот теперь мы крепко застряли, Ферапонт Матвеич!

— А что? — спросил Извеков. — Почему застряли?

— Да рифму-то на слово «отчизна» хрен подыщешь!

— Ты же в гимназиях учился. Нетто классики тебе незнакомы?

— Помшо, — сказал Сенька, — была у Пушкина «укоризна».

— Укоризну никак нам нельзя, — спохватился мясник. — Кого мы укоряем? Отчизну? Не пойдет… Тризна! Не. Тоже не годится. Мы ведь не хороним отчизну… Ну-ка, Сень, ты ловчей меня — так сковырни-ка пробочку! Лей… Сейчас придумаем.

Выпили еще по стакану водки.

— Новизна! — выпалил Сенька.

— Во, это в аккурат…

И подшили к «программе» следующую поэзию:

Наша жизнь — за Веру, Царя и Отчизну! Встань, очнись, подымись, Русский Народ Прочь! Долой вражью социалистов новизну! Русский Человек на врага так и чешет вперед!

Быстро допили вторую «собаку», проверили как следует запоры, спустились в погреб, где стоял портативный типографский станок. Сверстали текст, вытерли руки, вставили матрицу в машину.

— Сень, крутани!

Из-под барабана, смазанного краской, вылезла свежая листовка; оценили ее со всех сторон:

— Снизу надо нажать, а то не пробивает… А сверху — краски маловато…

Исправили и погнали тираж. Бумаги у них было — хоть отбавляй: госпожа Попова их обеспечила.

Листовку только что прилепили к забору, клей еще не подсох, и Казимир без труда оторвал ее от досок. Дураки дураками, а вот станок печатный у них имеется! И — бумага опять-таки. «Нам бы все это», — подумал с завистью Казимир.

Достал пачку папирос «Максудия», раскурил. С плеча машиниста свисал пиджак. Он стоял в глухом конце улицы, и далеко, аж до самого вокзала тянулись притоны и дешевые (в двухгривенный) публичные дома. Из раскрытых дверей доносились яростные визги граммофонов, смех и гогот темных, одураченных водкой людей. Скрываясь в тени забора, Казимир сторонился прохожих. Как бы не узнали — позор-то какой! Бросил окурок, пришлепнул светлую точку огня каблуком… «Придет или не придет?» — занимало его.

— Идет, — шепнул Казимир, выступая из тени забора. Навстречу машинисту, сдвинув кепчонку на глаза, шагал деповский слесарь Ивасюта — его партийный товарищ-боевик, шагающий в публичный дом… к проститутке! К известной Соньке…

— Привет от Сони, — сказал Казимир и ударом жилистого кулака бросил Ивасюту в канаву, в лопухи, в пыль, в банки…

— Ты што? — заговорил парень, вылезая. — Своих бьешь? Ну да — выпил… Ну да — Сонька ждет… Так не святой же я!

Казимир взял его за грудь, и