Читать «Патология нормальности» онлайн

мир не был таким безопасным, как сегодня. Но никогда раньше не было вдобавок такой нестабильности, как сегодня. Человек уязвим индивидуально и эмоционально, его уязвимость вполне реалистична, ибо прежде ему не доводилось годами жить, осознавая непосредственную угрозу уничтожения всей жизни на планете в любой миг.

Этот страх, ознаменовавший конец Средневековья и сопровождающий нас в той или иной форме на протяжении последних сотен лет, достиг сегодня, думаю, своего пика; недаром Оден и другие справедливо именуют наш век «эпохой страха»[24]. Впрочем, сейчас я хотел бы обсудить не сам страх, а тот факт, что он порождает враждебность; по большей части та враждебность, которая свойственна сегодня людям, – это именно враждебность испуганного человека. Смею сказать, что мы живем в мире испуганных людей. Те, кто размахивает атомной бомбой, явно напуганы не меньше тех, кто боится этой бомбы. Нынешние человеческие страхи при этом неразрывно связаны с отчуждением, с отсутствием социальной сплоченности, с фактом атомизации общества – и с тем обстоятельством, что всем нам изрядно наскучила жизнь, лишенная зримого смысла.

Но есть и другая разновидность враждебности, принципиально отличная от первой; я бы назвал ее «некрофильской» или «злокачественной» враждебностью. Позвольте процитировать ее описание из прекрасной речи Мигеля де Унамуно[25], произнесенной в университете Саламанки в ответ на речь франкистского генерала Мильяна-Астрая[26]. Генерал руководствовался девизом, которого сознательно придерживаются многие фашисты, а среди обычных людей хватает тех, кто верен этому девизу, сам того не подозревая; девиз гласит: «Да здравствует смерть». После выступления генерала Унамуно заявил: «Только что я услышал некрофильский и бессмысленный призыв – “Да здравствует смерть”».

Обращаю ваше внимание на слово «некрофильский». Вы все знаете, что некрофилия – это извращение, обозначающее желание мужчины вступить в половой акт с телом умершей женщины. Такое редко, но случается. Унамуно же употребил это слово в гораздо более широком смысле, обозначил им любовь к смерти, влечение к смерти.

Он продолжил свою речь так:

Я, который провел всю жизнь, осмысливая парадоксы, рожденные из бессмысленного гнева или других эмоций, должен сказать вам, умной и опытной аудитории, что этот нелепый парадокс вызывает у меня отвращение. Генерал Мильян-Астрай – калека. Давайте скажем об этом без обиняков. Он инвалид войны. Как Сервантес. К сожалению, сейчас в Испании слишком много калек. И если Бог не внемлет нашим молитвам, скоро их будет еще больше. И мне доставляет боль мысль о том, что генерал Мильян-Астрай будет определять психологию масс. Калека, лишенный духовного величия Сервантеса, он испытывает зловещее облегчение, видя вокруг себя уродства и увечья… Здесь храм разума. И я его верховный жрец. Это вы оскорбляете его священные пределы. Вы можете победить, потому что у вас в достатке грубой силы. Но вы никогда не убедите. Потому что для этого надо уметь убеждать. Для этого понадобится то, чего вам не хватает в борьбе, – разум и справедливость. Я все сказал[27].

Унамуно предельно четко понимал суть такого отношения, такой любви к смерти. Это именно некрофильское отношение. Для некрофила в широком смысле смерть, разрушение, разложение обладают извращенной привлекательностью. Я сказал бы даже, что это, возможно, вообще единственное подлинное извращение, влечение к смерти при жизни. Данное некрофильское восприятие мира присуще, конечно, меньшинству, но вот это меньшинство способно убеждать и привлекать на свою сторону разгневанное большинство тех, кто напуган. Разъяренными, разгневанными легко управлять, достаточно всего-навсего избавить их от страха. Пожалуй, я погорячился, простите: это не так уж легко, ведь чтобы устранить страх, придется сделать жизнь человека осмысленной. Сам же некрофил сопротивляется изменениям. Очень важно признать наличие некрофилов в обществе – и отнести некрофилию к наихудшим отклонениям от человеческого здравомыслия.

Одним из наиболее ярких примеров этой некрофильской враждебности является Гитлер[28]. Известна вот такая история; ее достоверность не доказана, но подобное вполне могло произойти. В Первую мировую войну другой солдат застал Гитлера зачарованно глядящим на разложившийся труп в окопе; едва удалось его растолкать и увести. Позднее этот человек убедил себя и миллионы людей в том, что он добивается улучшения жизни и спасения целого народа. Только накануне гибели Гитлера стало очевидным, что его истинная цель заключалась в разрушении всего на свете. Подлинная суть характера Гитлера, подлинно некрофильского характера, – это тотальное разрушение, смерть, а не жизнь.

Разумеется, понадобятся более пространные рассуждения, чтобы моя теория стала более понятной. За недостатком времени упомяну лишь, что Фрейд в свое время обсуждал анальный характер, и это довольно частое и относительно слабое проявление того характера, который в своей злокачественной форме является некрофильским. Анальный характер сосредоточен на фекалиях и грязи, а когда перерастает в более злокачественную форму, то тянется к смерти, ко всему, что противоположно жизни.

Такое влечение к смерти способно проявиться в любом из нас, если человек не сумел развить, назовем так, свой первичный потенциал, не научился воспринимать жизнь как нечто захватывающее и радостное, не сумел развить в себе силы любви и разума. Если он не справился с перечисленным, то поневоле принимается проявлять иную вовлеченность в бытие, принимается разрушать жизнь. Тем самым он, кстати, превосходит жизнь, ведь разрушение – тоже трансценденция, как и созидание.

Чтобы создавать жизнь – я имею в виду не деторождение, а творение всего живого в целом, – необходимы определенные индивидуальные и социальные усилия. При этом даже последний обездоленный способен разрушать; уничтожая, он как бы сводит счеты с собственным «я», как выражался Унамуно, со своей убогостью. Можно сказать, что некрофильская деструктивность – это трансценденция калеки, извращенное творение, посредством которого калека разрушает, потому что не может творить.

Опять-таки, если в долгосрочной перспективе мы хотим эту некрофильскую деструктивность ослабить, нам понадобится обеспечить такие жизненные условия, которые позволят человеку раскрыться индивидуально, обрести веру в себя, впредь разумно полагаться на других, но не подпитываться от них, не съедать ближних. Позитивным выражением этой установки будет, как я предпочитаю ее называть, продуктивная ориентация самостоятельного и свободного человека.

г) Социальная обусловленность душевного здоровья

Позвольте в заключение сказать несколько слов об исторических условиях, в которых человек функционирует, будучи отражением своего общества, причем, что довольно любопытно, не только общества настоящего, но и общества прошлого. Будь у нас возможность сделать рентгеновский снимок любого члена любого общества, мы бы выяснили, что в нем скрыта история – социальная история минимум последних пятисот лет. Нужно лишь извлечь ее на свет. Большинство человеческих мнений и взглядов формируется под воздействием истории той группы, к которой человек принадлежит. Еще можно