Читать «Денег больше чем у бога. Хедж-фонды и рождение новой элиты» онлайн
Себастьян Маллаби
Страница 77 из 179
Если выбор «Связьинвеста» казался опрометчивым по формальным признакам, он был еще более безумным, принимая во внимание то, что Соросу было известно о России44. В июне 1997 года, как раз накануне закрытия аукциона, Сорос получил секретное обращение российского правительства с просьбой о срочном финансировании. Президент Ельцин поклялся погасить задолженности по пенсиям и заработным платам в госсекторе к 1 июля, и ему нужен был временный заем, чтобы уложиться в этот срок. Без ведома рынков и Международного валютного фонда, который занимался мониторингом ужасного состояния российского долга, Сорос дал в долг правительству несколько сотен миллионов долларов. Если бы он этого не сделал, хрупкая законность власти Ельцина развалилась бы, а рабочие, которым не заплатили, начали бы забастовку.
С точки зрения Сороса — благотворителя и государственного деятеля, тайный заем вызывал вопросы. Сорос делал это за спиной у Международного валютного фонда, и в то же самое время он агитировал Россию стать ответственным членом международной валютной системы45. Но, с точки зрения Сороса-инвестора, тайный кредит выглядел еще более странно. Сорос был готов выложить 1 миллиард долларов, которые трудно будет вернуть, за теорию о том, что Россия пришла к стабильности, но безрассудство, о котором так явно свидетельствовал тайный заем, говорило о том, что стабильность была призрачной. В своем триумфе со стерлингом и в торговле тайским батом команда Сороса использовала свою проницательность, зная слабость финансовой и политической системы, и нанесла несколько ударов, принесших прибыль. В России в 1997 году Сорос имел возможность видеть эти слабости сквозь привилегированное окно, но он все же инвестировал, словно никогда не слышал о них.
Сорос вел себя так из-за того, что обладал комплексом мессии. В роли благотворителя он пытался спасти Россию от ее грехов. Теперь он убедил сам себя, что может спасти Россию в еще большей степени, если рискнет своим состоянием в этой стране. Как он сам говорил:
«Я нарочно подставился. Быть бескорыстным благотворителем было отчасти «слишком хорошо, чтобы быть правдой». Это возводило мой собственный образ в ранг божественного, вне схватки, делающего добро и борющегося со злом. Я говорил о своих мессианских фантазиях, я их не стыжусь… Я мог видеть, особенно в России, что люди просто не могли понять, зачем я это делал… Мне казалось, что появиться в качестве грабителя-капиталиста, который печется о культурных и политических ценностях, было более правдоподобно, чем появиться бесплотным интеллектом, который отстаивает преимущества открытого общества. Я мог бы служить примером для подражания зарождающимся грабителям-капиталистам из России. И вступая в борьбу в качестве инвестора, я сошел с Олимпа и стал человеческим существом из плоти и крови»46.
Сорос надеялся, что приватизация «Связьинвеста» наметит поворотный пункт для России47. До 1997 года государственные активы передавались российским олигархам по бросовым ценам, а иностранные инвесторы были исключены из этого процесса. Но на этот раз иностранцы были допущены, и тот, чья ставка будет наиболее высокой, должен был победить. В некотором роде Сорос был прав: когда в июле 1997 года были открыты торги, консорциум, которому он жертвовал, предложил наибольшую сумму и выиграл. Но не было даже отдаленно очевидно, что для этой победы необходимо было участие мессии, и кроме того, это была пиррова победа. Олигархам, проигравшим торги, принадлежали газеты и телестанции, и вскоре наружу выплыла череда историй, в которых поливали грязью интриги победителя. Недели клеветы и оскорблений заставили трех правительственных чиновников уйти в отставку и отвлекли администрацию Ельцина от ее реформаторского курса. Будучи далекой от того, чтобы помочь России преодолеть кризис и перейти к более чистому виду капитализма, эта история со «Связьинвестом» повергла правительство в хаос.
Тем временем волны шока начали накатываться из Азии. Банки, которые кредитовали Таиланд, Индонезию и Южную Корею, стали терпеть убытки и были вынуждены отзывать некоторые займы из России. Российские финансисты понимали, что война за «Связьинвест» означала конец экономической реформы, и они присоединились к борьбе за вывод денег из страны. В результате азиатского экономического кризиса цены на нефть упали, а Россия была главным ее экспортером. Попавшая в тиски между сокращающимися доходами от экспорта и оттоком капитала, Россия столкнулась с мучительной кризисной ситуацией. Чтобы привлечь инвесторов, правительство вынуждено было предлагать любые самые высокие процентные ставки по облигациям. К апрелю 1998 года процентная ставка по краткосрочным рублевым облигациям в пересчете на год достигла 30 %, несмотря на то что срок их погашения был достаточно коротким и снижал риск для покупателей. В мае доходность так называемых ГКО достигла шокирующих 70 %.
В хаосе, который последовал после тендера «Связьинвеста», неликвидная позиция Сороса в 1 миллиард долларов выглядела безумной. Но желание заработать 70 % на краткосрочных правительственных облигациях было совсем другим делом, и веко-
ре у половины хеджевых фондов Нью-Йорка потекли слюнки. Трехмесячные облигации с двухзначным доходом, несомненно, были сделкой десятилетия. Финансы России представляли некоторые риски, но на краткосрочном горизонте это казалось приемлемым. Запад не даст такой ядерной силе, как Россия, прекратить выплату дивидендов и погрузиться в хаос, звучал аргумент, и если ситуация ухудшится, Соединенные Штаты надавят на МВФ, чтобы тот увеличил поддержку России. В июне Goldman Sachs гарантировал выпуск российских облигаций на сумму 1,25 миллиарда долларов, и этот выпуск пользовался настолько хорошим спросом, что его распродали за один час. Каждый макроинвестор Манхэттена, от Сороса до Tiger и более мелких игроков, жаждал российских инвестиций48.
Но самая экзотическая российская игра в тот момент не шла ни в какое сравнение с ГКО. Это была игра на палладии.
СО ВРЕМЕН СВОЕЙ ПЕРВОЙ ПОЕЗДКИ В СИБИРЬ в 1994 году Дуайт Андерсон продолжал выстраивать позиции Tiger в отношении палладия. Он научился ориентироваться на российском рынке палладия. Каждый год органы законодательной власти и правительственная экспортная компания спорили, сколько металла должно быть продано, затем центральный банк, Министерство финансов и чиновники Норильска спорили, кто и почем сможет продать палладий из выделенной квоты. Андерсон подпитывал свои взаимоотношения с ключевыми продавцами металла