Читать «История Германии в ХХ веке. Том I» онлайн
Ульрих Херберт
Страница 103 из 173
Именно педагог Эдуард Шпрангер, один из наиболее известных университетских профессоров, державшихся на расстоянии от нацистов, сформулировал 22 апреля 1933 года Вюрцбургскую декларацию Ассоциации немецких высших учебных заведений. В ней говорилось: «Возрождение немецкого народа и возвышение нового германского рейха означает для университетов нашей родины исполнение их чаяний и подтверждение их всегда горячих надежд. <…> После устранения прискорбных классовых противоречий снова настал час, когда университеты должны будут развить свой дух из глубокого единства немецкой национальной души и сознательно направить многостороннюю борьбу этой подавленной тяготами и засильем инородцев души на решение задач современности»[78].
«Горячие надежды», впрочем, могли означать что угодно. Многие смирились с политическими потрясениями, но в то же время подчеркивали автономию университета и науки. Широко распространено было убеждение, особенно среди ученых-гуманитариев, что культурный модерн окончательно подходит к концу, например через симбиоз христианства и фёлькиш-государства или через возвращение империи Бисмарка. Соответственно, многие академические работы стали основой для далеко идущей легитимации нацистского режима.
Однако предпосылкой для этой относительно бесконфликтной адаптации к новому режиму стало быстрое удаление евреев, а также оппозиционеров из числа преподавателей университета. В первые два года после захвата власти было уволено от 15 до 20 процентов преподавательского состава университетов; к 1938 году эта цифра выросла почти до 30 процентов, а среди полных профессоров – до одной пятой. Однако в отдельных университетах ситуация была совершенно иной, что указывает на прежнюю пропорцию республикански настроенных преподавателей и евреев. В университетах Берлина и Франкфурта-на-Майне были уволены более 32 процентов преподавателей, в Гейдельберге – 24 процента, в Бреслау, Фрайбурге, Гёттингене, Гамбурге, Кёльне – около 20 процентов. Для сравнения, в Ростоке их было всего 4 процента, а в Тюбингене – только 1,6 процента[79].
Эта огромная волна увольнений и высылок прошла без громких волнений и возражений. Это было связано с широко распространенным среди германских профессоров дистанцированием и неприятием коллег-евреев, и, возможно, еще больше с акционистским антисемитизмом студенчества, которое организовало кампании против профессоров-евреев во многих университетах. Кроме того, в 1931 году на 2000 штатных преподавателей университета приходилось около 3000 абилитированных профессоров без постоянного места работы, которые из‑за экономического кризиса практически не в состоянии были найти подходящую работу за пределами университетов. Среди них доля активных национал-социалистов была гораздо выше, чем среди профессоров. Поэтому НСДАП надеялась быстро усилить свое влияние в университетах за счет назначения молодых приват-доцентов. Отвечая в июле 1933 года на вопрос Отто Хана о том, не хотел ли бы он принять участие в собрании максимального числа коллег, чтобы выразить протест против такого обращения с коллегами-евреями, Макс Планк сказал: «Если сегодня 30 профессоров встанут и выступят против действий правительства, то завтра на их место придут 150 человек, которые заявят о своей солидарности с Гитлером, потому что они хотят заполучить эти рабочие места»[80].
Однако, почти безропотно согласившись с увольнением почти трети профессоров университета по политическим и расовым причинам, профессора сделались сообщниками режима, которому они уже не могли противостоять с позиции высшего морального авторитета и независимости. Правда, из писем мы знаем, что довольно много университетских профессоров с гневом и сожалением следили за судьбой своих коллег евреев, а также социалистов или пацифистов. Но на фоне всеобщего одобрения успехов национал-социалистов в экономической и внешней политике это имело второстепенное значение.
Тем не менее существовало много возможностей узнать, как дальше будет развиваться культурная политика национал-социалистов. Остракизм и изгнание немецкой интеллектуальной элиты – от Томаса и Генриха Маннов до Альфреда Дёблина и Бертольда Брехта, Курта Тухольского, Карла фон Осецкого, Германа Броха, Альфреда Керра, Анны Зегерс, Роберта Музиля, Франца Верфеля, Карла Цукмайера, Арнольда и Стефана Цвейгов, Эриха Марии Ремарка, Эриха Кестнера, Артура Шницлера, а также таких известных университетских преподавателей, как Карл Маннгейм, Герман Хеллер, Ганс Кельзен, Вильгельм Рёпке, Йозеф Шумпетер, Эрнст Кассирер, Макс Хоркхаймер, Карл Лёвит, Карл Поппер и Пауль Тиллих, начались уже в первые недели и месяцы прихода режима к власти и достигли первого пика жестокости с сожжением книг 10 мая 1933 года. 24 лауреата Нобелевской премии были вынуждены эмигрировать, в том числе Томас Манн, Альберт Эйнштейн, Макс Борн, Фриц Хабер, Пауль Герц, Джеймс Франк, Эрвин Шредингер и Отто Штерн.
Но многие остались и примирились с режимом, как, например, Герхарт Гауптман, который упивался своим образом князя немецких поэтов; Вернер Краус, Вильгельм Фуртвенглер, Рихард Штраус – они создали новому государству культурную репутацию, которая была так важна для его принятия среди образованных средних классов. Другие перешли на сторону национал-социалистов, например самый известный философ того времени Мартин Хайдеггер или один из ведущих экспрессионистов Готфрид Бенн, который теперь красноречиво заявил в своем обращении к «народу»: «Я лично заявляю о своей поддержке нового государства, потому что в нем мой народ прокладывает себе путь <…>. Большие города, индустриализм, интеллектуализм, все тени, которые эпоха набросила на мои мысли, все силы века, с которыми я столкнулся в своем творчестве: бывают моменты, когда вся эта мучительная жизнь уходит на второй план и остается только равнина, простор, времена года, земля, простые слова – народ»[81].
В выступлении против модернистской культуры, против авангардизма, экспрессионизма и формальных экспериментов, против социально критического и левого искусства, национал-социализм и буржуазная критика модерна нашли друг друга. «Отныне мы будем вести неустанную очистительную войну, – снова и снова заявлял Гитлер, – против последних элементов нашего культурного разложения» и против «тех „произведений искусства“, которые нельзя понять сами по себе, но которые сначала требуют пухлой инструкции, чтобы оправдать свое существование, чтобы в конце концов найти того запуганного человека, который терпеливо принимает такую глупую или наглую чепуху»[82]. Постулаты противопоставленного этому нового немецкого искусства нашли свое выражение как в литературе, так и в живописи и архитектуре. Наряду с народным натюрмортом и прославлением крестьянского труда, стилизованными воинами и идеальными матерями, героический пафос архитектуры встречал особое одобрение. В Доме искусства в Мюнхене, в новом здании рейхсканцелярии в Берлине и, прежде всего, в комплексе для проведения партийных съездов в Нюрнберге стилизация под античный классицизм, монументальность и устрашающая эстетика сочетались с помпезной сакральностью, так же как сочетание помпезных массовых шествий с литургическими и религиозными элементами стало одной из отличительных черт саморепрезентации режима в целом.
Однако ориентация на мифическое прошлое была лишь одной из культурных установок режима. Другая, более прагматичная, делала упор на преемственность и обращение к традициям. Культивировались проверенные стили, традиционный репертуар и классические