Читать «Власть и решение» онлайн

заимствует свои представления о причинности или материальности вселенной из некоего мировоззрения и подстраивается под определенные вненаучные течения) и формами, в которых стремление к власти разворачивается в теоретико-научной сфере и которые преимущественно не зависят от влияния тех или иных социально обусловленных содержательных тенденций. Теория и наука социальны не в том смысле, что их специфические черты могут быть легко выведены из тех или иных «социальных», то есть внетеоретических или вненаучных факторов, а скорее, в том смысле, что в них господствуют те же формальные правила стремления к самосохранению и власти, что и в других областях социального, а значит, и идеального. Их специфику составляют результаты борьбы между одаренными и обученными для этого субъектами, образующими некое особое общество и занимающимися особыми вопросами. Во всяком случае, речь не идет о каком-то примитивном отражении социально-политического и идеологического расклада сил в обществе in magno или о простом переводе отношений между этими силами на язык теоретико-научной сферы, сколь бы часто мы ни сталкивались со случаями такого отражения или перевода и сколь бы серьезно они ни определяли мировоззренчески экстраполированное содержание данной сферы.

Самосохранение и стремление к власти в сфере идеального, в том числе в узкой теоретико-научной сфере, необходимым образом существуют в рамках некоего решения и посредством некоего решения. Под решением мы понимаем не осознанный выбор между имеющимися заранее (vorgegebene) альтернативами, как к тому подталкивает расхожее словоупотребление, но более всеобъемлющий акт или процесс, в котором возникают (в том числе) и альтернативы. Соответственно, решение (de-cisio) является отчасти осознанно, а отчасти неосознанно протекающим актом или процессом обособления, в результате которого рождается некая организованная и иерархизированная картина мира, обеспечивающая требуемую для самосохранения способность к ориентации и дающая стремлению к власти прочную идентичность. При этом то, что может способствовать кристаллизации картины мира и идентичности, то есть стремлению к самосохранению и самоусилению, отделяется от всего, что кажется для этого непригодным. Субъект, желающий создать или завоевать для себя некую идентичность, освобождается от необозримого множества наплывающих на него со всех сторон и самих по себе бессмысленных впечатлений в тот момент, когда он разрубает гордиев узел и заменяет этот хаотичный пред-мир неким упорядоченным миром и одновременно выделяет для себя осмысленное место в этом мире – точнее говоря, в тот момент, когда он сопрягает смысл мира с собственной позицией в нем. Замещение хаотичного пред-мира упорядоченным миром, а лишенной ориентиров экзистенции – прочной идентичностью происходит не только посредством элиминации негодного и нерелевантного, но и посредством целенаправленного структурирования и иерархического упорядочивания взятых из пред-мира материалов. Из этого иерархического упорядочивания, основанного на эксплицитном или имплицитном оценивании, проистекает смысл получившегося мира, а с ним и целеполагание субъекта: он сопрягает свою идентичность с принимаемым смыслом этого мира и тем самым объявляет, кто его друзья и кто его враги.

Стало быть, картина мира есть дело субъекта, она определяется потребностями субъекта в ориентации, самосохранении и власти, а значит, субъективна. Однако она вынуждена заявлять некое притязание на объективность, а именно по трем основным причинам. Во-первых, допущение объективности картины мира воздействует на сам субъект решения, из которого родилась картина мира. Она снимает с него груз и вселяет уверенность, поскольку устраняет беспокоящие и дезориентирующие сомнения в правильности решения. Во-вторых, это же самое допущение удовлетворяет требованию, предъявляемому обществом ко всем его членам без исключения, чтобы обеспечить внутреннюю консолидацию. Всеми признан тот факт, что эта консолидация достигается лишь обузданием субъективного произволения и четким выполнением общепринятых правил или норм. В сфере идеального он принимает форму убеждения в превосходстве объективного над всего лишь субъективными идеями или воззрениями; поэтому если внутри организованного общества выдвигается некое притязание на власть, по сути своей всегда субъективное, поскольку принадлежащее определенному субъекту, то самым надежным способом провести его в жизнь будет как раз ссылка не на какие-то субъективные мотивы или цели, а как раз наоборот, на требование, вытекающее из понимания объективно данных взаимосвязей и необходимо способствующее общему благу. В-третьих, субъективная картина мира может и должна заявлять свои права на объективность именно потому, что лишь руководствуясь предоставляемыми ею критериями можно получить четкую дефиницию того, что считать объективным, а что – субъективным; утверждение относительно ее собственной объективности в каждой картине мира предшествует отдельным содержательным высказываниям о мире, она лежит в основе этих высказываний.

Как уже было сказано, идентичность субъекта формируется в ходе акта или процесса решения, который в свою очередь сплавляется со стремлением к самосохранению и самоусилению или к власти. Простая экзистенция обретает идентичность, делающую ее способной к ориентации, то есть жизнеспособной, по мере того, как хаотичный пред-мир превращается в упорядоченный мир – отчасти благодаря обособлению и элиминации нерелевантного, а отчасти благодаря иерархизации релевантного. Идентичностью обладает тот, кто внутри более или менее четко структурированной картины мира занимает осмысленное место. Идентичность преимущественно узнается по быстрой и точной способности к ориентации, действию и реакции. Однако эта способность всегда служит преодолению врага и развивается в связи с экзистенциальной потребностью преодолевать врагов. В любой картине мира враг воплощает низшие ступени ценностной иерархии или обретает форму того, что объявляется лишенным ценности (Unwert). Враг есть всё то, что вселяет неуверенность, что вызывает дезориентацию, а значит, опасность – одним словом, всё, что мешает ориентации в позитивном смысле и может учитываться в поисках ориентации лишь как негативный момент. Соответственно, враг не обязательно является конкретной личностью: с равным успехом он может быть представлен определенной идеей, реализация которой ставит под угрозу уничтожения собственную картину мира, а тем самым и собственную идентичность – хотя, конечно, чувство неуверенности, угрозы или вражды вызывает не идея сама по себе, а ее неизбежная актуальная или потенциальная связь с конкретными личностями.

Подобно тому как враг не обязательно должен быть конкретной личностью, так и субъект, чья идентичность отчасти обоснована, отчасти обеспечена, то есть легитимирована картиной мира, не обязательно должен персонализироваться в картине мира. Привязывание идентичности к картине мира, само возникновение смысла может принимать даже косвенные формы – во всяком случае, не только такие, которые встречаются нам в религиозных картинах мира, где место каждого субъекта четко определено приписываемой ему ценностью или отсутствием таковой. В новоевропейской математическо-естественно-научной картине мира, которая по одним только полемическим причинам была вынуждена исключить любой (открытый) антропоморфизм, субъект наброска этой картины мира сначала полностью уходит на второй план, и связь его идентичности с картиной мира, вытекающей из его теоретико-научного решения, превращается в косвенную и символическую связь. Содержание теории и ее иерархизация идеальных ценностей представляют, иначе говоря, в сконцентрированном символическом виде всё стремление к ориентации и