Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн

языки, а главное, понимающий настоящую обстановку и дающий себе отчет, что помогает всегда знать свое место…

Как мало, к сожалению, я встречаю на своем пути во время Гражданской войны настоящих офицеров-профессионалов… А полковник Румша — георгиевский кавалер и настоящий военный…

От него я узнал, что Сахаров отбыл только что перед нами, а Колчак за сутки раньше. Гарнизон города состоит из частей армии Пепеляева, кажется, полк, достаточно дисциплинированный, но признающий одного Пепеляева. Это, конечно, дела не меняет, и поляки с ними уживаются отлично.

Районы размежеваны так: городской район — «барнаульцам», район станции — полякам… «До вашего прихода, конечно», — любезно прибавил Румша. Я его просил оставить, сохранить положение, какое было перед нашим сюда прибытием, тем паче что мы войск своих пока что здесь не имеем. Так и порешили, весь распорядок на станции остается в руках польского штаба, только мы сохраняем своего коменданта на станции, как это было установлено до сих пор всюду…

На станции всюду был образцовый порядок: на платформу никого без разрешения одного из комендантов не пускали, так что там была тишина и полное почти безлюдье.

Платформа перед самой станцией, перед входом на телеграф и дежурство была огорожена на манер заграничных станций для пропуска под контролера… У внешнего входа на вокзал, со стороны города, стоял часовой, а внутри здания небольшой караул.

В польских эшелонах была назначена дежурная часть… Все в порядке. На станции от дежурного по штабу офицера я получил письмо с линии эшелонов!! От кого это??

Вернувшись в свой вагон, распечатал и прочел послание от генерала Кузнецова{59}, военного прокурора при адмирале. Он застрял с семьей в эшелоне где-то под самым Новониколаевском; терпит нужду в самом насущном, а главное, начинает терять надежду выбраться… в заключение просит, если можно, вызволить.

Я немедленно снесся с ближайшей к кузнецовскому эшелону станцией, выяснил возможность подачи туда автомобиля и послал грузовик, сняв его со штабной платформы…

Часа через три к великому нашему удовольствию семейство Кузнецовых благополучно прибыло на станцию к самому нашему эшелону…

Начались расспросы, восклицания, лобзания и прочая, как будто люди вырвались из ада или внезапно возвращены чудесным образом с того света… А когда послушал все рассказы, то нисколько не удивился всей той экспансии, которой встреча сопровождалась.

Да за этот месяц пути от Омска до Новониколаевска, т. е. на перегоне от Иртыша до Оби, перегон, который раньше совершался в одни сутки, — люди пережили столько, что хватит на целый год.

Рассказ Кузнецова настолько характерен, что его необходимо привести, и он вполне заменит все описания полуофициального и даже официального характера, так как это сама жизнь…

Недели через две по выезде из Омска почти все пассажиры эшелонов начали испытывать необходимость освежить свои запасы пищевые…

Спрос был — явилось предложение в лице крестьян окрестных деревень: они приезжали с самыми разнообразными продуктами до замороженного в куски льда молока включительно. Но, увы, денег они брать не желали и соглашались лишь вести меновую торговлю: довольно быстро установлены были курсы, всегда, понятно, невыгодные для пассажиров…

Еще через неделю, когда даже самые отчаянные оптимисты среди пассажиров начинали озабоченно покачивать головами, имея в виду свою дальнейшую судьбу, у крестьян, очевидно, сомнений уже на этот счет не было. И они, правильно, хотя и эгоистически, учтя обстановку, решили использовать момент в самых широких рамках: теперь торговлей они интересуются мало, торговля только для прикрытия более глубоких аппетитов, брать добычу, которая валяется под ногами, подходи и бери, кто посмелее и наглее. Добычей служили все остатки после умерших пассажиров, не имеющих возле себя родственников, а также то имущество, которое не могли с собой забрать те, кто покидали вагоны и переходили на сани. Ведь из Омска поднялись многие со всем скарбом, всем домом, а на сани… что увезешь на санях — сущие пустяки. Кому продашь бросаемый хлам: свой брат пассажир не нуждается, ожидая лишь своей очереди удрать из эшелона, или предлагает взамен опять-таки подобный же хлам… Единственный покупатель — это крестьяне, но к чему он будет тратиться, раз все равно все брошенное — его законная добыча.

И вот за этой добычей и хлынула масса мужичья со всей округи, почти не стесняясь расстоянием: приезжали всем семейством и жили, терпеливо ожидая, когда плод созреет и упадет сам к их ногам…

Крестьяне приезжали на добычу, вооруженные до зубов, т. е. в просторных розвальнях, прихватывая иногда запасные, с мешками и веревками для укупорки добычи.

Прибыв на станцию, такая Богом спасаемая семейка снимала хатенку или просто баню и жила, по несколько раз наведываясь во все стоящие при станции эшелоны: сначала они расхаживали несмело, прикрываясь товарообменом, а детвора не стеснялась и попрошайничать, да и бабы тоже…

Это была правильно организованная разведка, дававшая возможность мужичкам знать в точности состояние пассажиров каждого эшелона (это вопрос тактики грабежа) и оценивать стратегическую обстановку этих эшелонов, т. е. когда «миг вожделенный» настанет и можно будет без всякого страха и стеснения приступить к тому акту, заключительному во всей этой трагедии, ради которого, в сущности, эти толпы бездельников и прибыли сюда…

Когда наплыв жаждущих пограбить или просто поживиться на счет своего ближнего превзошел все чаяния, то появилась конкуренция и выход из нее: мужички поделили все эшелоны по районам и по деревням: все довольны и нет никаких свар, которые лишь напрасно обращали бы внимание публики и привлекали бы нежелательное внимание начальства…

Хозяйственный наш мужичок и к тому же без всяких сантиментов!! По мере продвижения войск и ослабления охраны на станциях и в районе всей железнодорожной линии мужички наглели и начинали вести себя как хозяева положения, каковыми они по существу и были: толпами врывались они с мешками в руках через вокзалы прямо к эшелонам, где была заранее, по разведке намеченная жертва. Входили в вагон, где был покойник беспризорный, и на глазах остальных, еще живых пассажиров буквально обдирали раба Божьего, оставляя его в одном белье. И хоть бы в благодарность вынесли и похоронили его, куда там: обдерут и ходу дальше. Как поется в одной тоже народной частушке — «все равно ему лежать, дай скину рубашку…» и снимали. Боже, Боже, кого мы стремились поэтизировать и ставили на пьедестал, за кого пролито столько крови, чтобы его, «серенького», освободить… Зверя освободили…

В первую очередь хватали багаж покойника, не брезгуя и вещами зазевавшихся живых пассажиров. Затем бросались снимать обувь, к этому бывшие фронтовики привыкли еще на фронте германском. И в минуту