Читать «Куда улетает Ангел» онлайн
Владимир Гаврилович
Страница 13 из 44
Около соседской усадьбы Мироновы увидели, что высокий, как жердь, эсэсовец навел автомат на Ганну, требуя добровольно выйти из дома. Пряча сзади себя погодков — сына и племянника — те выбежали на улицу. В этот момент позади послышался дикий рев телицы, оставшейся со своими малышами в закрытом сарае — и Мироновы обернулись: он уже был охвачен огнем.
Параскева вспомнила коровьи слезы: ведь почувствовало животное близкую смерть, освободилось, а теперь гибнет в страшном огне. И ей стало ясно: никакого собрания сегодня не будет, с людьми поступят также, как и в соседней деревне.
Плачущую Шурку Параскева держала на руках, а девочка не могла никак успокоиться и показывала пальчиком на сарай: «Тям телятки гоят…» Старшая Зинка молча шла рядом, держась за юбку и вдруг спросила: «Мама, нас всех убьют?»
Все отвернулись от разгорающегося пожарища, пошли быстрее. И вдруг послышался выстрел. Ни Игнат, ни Тимофей, ни Агриппина не сразу догадались, что пуля попала в младшую дочку, и та тихо, без единого стона, умерла. Не сразу поняла это и Параскева, а когда оказалась вся в крови, словно раненая птица, с мертвым ребенком на руках, уже не соображала, что происходит. С затуманенными от слез глазами она шла дальше, не видела, как гневом наполняются глаза ее мужа и свекра, как заголосила Агриппина. Игнат придерживал Параскеву, чтобы жена не упала, но она не чувствовала под собой земли.
Ток длинный, в нем несколько ворот. Немцы их забили гвоздями, оставили только одни, посередине. Через них и загнали людей. Напротив поставили столы, на них два пулемета. Начали допрос. Спрашивали о партизанах, коммунистах, комсомольцах. Все молчали.
Из сарая вывели старосту, спросили у него: «Кто здесь партизан?» Тот молчал. Худой, болезненный гитлеровец прокашлялся и, махнув платком, направился к машине, стоящей на краю поля.
Старосту расстреляли и затащили назад в сарай, бросили под ноги веснянцам. Дети плакали, бабы голосили. Параскева безутешно гладила по головке убитое дитя, но слышала, как, выйдя вперед, к самым дверям, говорил фашистам ее Игнат: «Звери, вам не простят за стариков и детей. Отпустите их!»
Тогда другой, старший из немецких офицеров, сказал по-русски: «Все вы партизаны. И всем вам гореть в аду!»
Наглухо закрылись две половинки дверей. Как в гроб снаружи в них вколачивали гвозди. Когда пламя охватило крытое соломой гумно, находящихся внутри его веснянцев захлестнули ужас и паника, Игнат скомандовал ломать ворота с обратной стороны. Под напором людской силы они поддались, и он первым выбежал на волю. И тут же, скошенный пулеметной очередью, упал мертвый. Люди врассыпную бросились в лес, но некоторых пули все-таки настигали, и они падали замертво.
Параскеву сразу ранило в грудь, еще одна пуля пробила плечо, она потеряла сознание, накрывая своим телом малышек — мертвую Шурочку и раненую Зиночку. Когда очнулась, увидела, что ворота открыты, старшая дочка, которая лежала рядом, как ей показалось, дышала. Все горело. Люди, еще живые, ползли в лес…
Как в тумане, не чувствуя боли, взглянув в последний раз на Шурочку, Параскева схватила Зиночку на руки и побежала в лес. Казалось, бежала долго, а, обессилив, положила дочку на землю. И только сейчас поняла, что от места расправы она всего лишь в нескольких десятков метров, а у ее Зиночки изо рта пошла пена, она перестала дышать. Окровавленная Параскева стала перед ней на колени и заголосила. Но вдруг кто-то ее, обезумевшую от всего, ударил по плечу: «Не плачь, видишь, она не живая. Убегай сама». Оглянулась — какая-то женщина, нога окровавлена, тащит своего ребенка… Люди по лесу бегают, а за ними каратели гоняются. Миронова обняла свою дочурку, закрыла ей глазки и только собиралась встать, как пуля настигла ее, и Параскева безжизненно упала на дочь…
Израненную и бесчувственную, ее забрал с собой в партизанский отряд брат погибшего мужа Адам, комиссар партизанского отряда. Увидев, что никого не осталось из его семьи, молодой человек на глазах поседел и принялся хоронить сожженных земляков. Через некоторое время он погиб от вражеской пули…
— А меня выходили все-таки, раны не были смертельными, я выкарабкалась. Наравне с мужчинами ходила в разведку, уничтожала фашистов, полицаев. Знаете, я не боялась их расстреливать. Рука не дрожала. Насмотрелась, как они казнили невинных людей, кровь словно закипала в моих жилах… — Параскева Максимовна замолчала и посмотрела куда-то в сторону.
У Старосельцева от услышанного выступили на глазах слезы. В этот момент он вспомнил прочтенное об этих событиях в статье «Полесской правды», написанной еще в конце 1970-х: они были описаны двумя-тремя предложениями, а ведь правда оказалась еще более страшной и жестокой.
— Трудно представить, как вы все это пережили… — его приглушенные слова Миронова едва услышала, а когда поняла, улыбнулась.
— Это еще не все. Никому я не рассказывала о том, что случилось со мной дальше. Вы — первый. И здесь я буду плакать, простите, так как с этой болью я не могу справиться до сих пор!
Она замолчала и долго смотрела на крест с табличкой с инициалами мужа и маленькой Шурки. Наконец нашла в себе силы продолжить.
— Игнат тоже впервые это слышит. Ведь та единственная ночь любви после его бегства из плена, несмотря ни на что, оставила свой след. Через некоторое время я почувствовала в себе новую жизнь. Это была та соломинка, которая и держала меня, потерявшую все на этом свете. Твой брат, милый, конечно, поддерживал, но вскоре и сам не возвратился в отряд — попал в какую-то переделку после важной встречи с руководством другого партизанского отряда. Так вот… В марте 1943-го в партизанах я родила нашего мальчика. Словно Мишенька вернулся. Он был удивительно крепеньким, наш маленький Максим, Максимка, я его назвала в честь своего отца… Где-то через месяц после родов я ходила на задание, береглась, конечно, но апрель был промозглый и сырой, я все-таки простудилась. Стоял сильный жар, лежала в беспамятстве. Максимка был голодный, и так как делать было нечего, командование нашло выход. У кого-то из партизан жена в недалекой деревне недавно родила, и, пока я болела, моего ребенка переправили к ней. Когда же пошла на поправку, вдруг пришла страшная весть: всех взрослых там расстреляли, деревню сожгли, пощадив лишь нескольких матерей и младенцев — их отобрали и куда-то увезли. Среди них была жена нашего партизана со своим и моим малышами. Я рвала на себе волосы… Так в очередной раз я