Читать «Исторические портреты» онлайн
Александр Борисович Широкорад
Страница 103 из 151
Царь Михаил надеялся, что публичная казнь царевича Ивана избавит его от появления самозванцев Иванов Дмитриевичей. На самом деле живой Иван, сидящий в Москве за крепким караулом, был бы куда полезнее мёртвого.
В конце 30-х годов XVII века «царевич Иван Дмитриевич» объявился в Польше. В 1643 году отправленные из Москвы послы боярин князь Алексей Михайлович Львов, думный дворянин Григорий Пушкин и дьяк Волошеников имели от царя тайный наказ добиться от короля Владислава IV выдачи самозванца, находившегося на территории Польши. По имевшейся у московских послов информации «король больше пятнадцати лет держит в Брест-Литовске, в иезуитском монастыре, вора, которому лет тридцать, и сказывается он расстригин сын». «Вор» этот имел на спине «царские знаки», по которым якобы и был опознан.
Ультиматум послов поставил польского канцлера Осолинского в трудное положение. В конце концов поляки представили русским послам самозванца. Тот на допросе в присутствии послов заявил, что он не царевич и не называет себя царевичем, а звать его Ян Фаустин, Дмитриев сын, а по-русски — Иван Дмитриевич, а фамилия его Луба. Его отец Дмитрий Луба был подлясским шляхтичем, который отправился искать счастья к Тушинскому вору и взял с собой маленького сына. Вскоре Луба был убит, а сироту усыновил боевой товарищ отца шляхтич Белинский и привёз его на родину. В Польше Белинский объявил, что усыновлённый им мальчик — сын русского царя Дмитрия Ивановича и Марины Мнишек, и будто бы Марина сама отдала ребёнка Белинскому «на сбережение». Мальчика показали королю Сигизмунду III и сейму. Король на всякий случай велел держать под рукой «царевича Ивана» и отдал его на воспитание канцлеру Льву Сапеге, назначив на содержание ребёнка шесть тысяч золотых в год. Семь лет мальчика содержали в Брестском Симеоновском монастыре под надзором игумена Афанасия, который обучил ребёнка русской, польской и латинской грамоте. Позже игумен, «желая подслужиться московскому царю», передал русским послам собственноручное письмо Ивана Лубы, где тот именовал себя «царевичем».
Московские бояре потребовали выдачи или казни Лубы. В конце концов, русские и ляхи сошлись на том, что Луба прибудет в Москву с польским посольством. Действительно, в ноябре 1644 года великий посол королевский брацлавский кастелян Гаврила Стемпковский привёз Лубу. Послы вместе с Лубой были поселены на дворе князей Пожарских — Петра и Ивана, сыновей Дмитрия Михайловича. Однако поляки не спешили выдавать Лубу. Зато игумена Афанасия, который «настучал» московитам про Лубу, отправили в Варшаву в оковах.
12 июля 1645 года скончался царь Михаил. Новый царь Алексей 23 июля принял Стемпковского и разрешил Лубе уехать, но послу пришлось дать запись (письменную гарантию), что в дальнейшем «Луба к Московскому государству причитанья никогда иметь не будет, и царским именем называться не станет, жить будет в большой крепости: из Польши и Литвы его ни в какие государства не отпустят, а кто вздумает поднять его именем смуту, того казнить смертию».
Карьера незадачливого претендента на престол закончилась в ночь с 22 на 23 сентября 1648 года при нападении казаков Богдана Хмельницкого и их союзников татар на польский обоз, в котором находился писарь Ян Фаустин Луба, шедший в поход вместе с полком своего покровителя полковника Яна Осинского. Луба был зарублен татарином, даже не подозревавшим, на кого он поднял саблю.
В начале 40-х годов XVII века в Крыму объявился ещё один «царевич Дмитрий Иванович». Ходили слухи, что его настоящее имя Иван Вергунёнок, а родился он в Ливнах. Позже Иван подался к донским казакам и на охоте был взят в плен татарами. В Кафе татары продали Ивана местному еврею. Скорее всего, этот еврей и надоумил Вергунёнка объявить себя царевичем. Узнав о «царевиче», крымский хан велел привезти его в столицу Старый Крым и держать под надзором. Позже хан отправил «царевича» в Стамбул. Московские послы требовали выдачи самозванца, но турки отказали. В 1646 году за какие-то провинности против турецких властей самозванца посадили в Семибашенный замок — главную тюрьму Стамбула. Больше о нём никто ничего не слышал.
Сандомирский воевода Юрий Мнишек тихо скончался в 1613 году у себя дома. Затем более ста лет Мнишеки не появлялись на политической арене Польши. И лишь в середине XVIII века при короле Августе III Иосиф Мнишек стал великим маршалом двора и краковским кастеляном, то есть первым лицом Речи Посполитой после короля.
В 80-х годах XIX века семейство Мнишеков продало московским музеям картины, примитивно и грубо нарисованные, но очень интересные по содержанию. Там изображены торжественные выходы Марины в Москве, её въезд в столицу, свадьба и коронация.
Несколько писем и эти картины — всё, что осталось от самой эффектной авантюристки XVII века.
МИНИН И ПОЖАРСКИЙ
рудно найти человека в России, который бы не знал о подвиге Дмитрия Пожарского и Кузьмы Минина. Однако дореволюционные и советские историки существенно исказили образ Дмитрия Михайловича Пожарского. Делалось это с разными целями, а результат получился один. Из Пожарского сделали незнатного дворянина, храброго и талантливого воеводу, но слабого политика, начисто лишённого честолюбия. Вообще этакого исправного служаку-бессребреника: совершил подвиг, откланялся и отошёл в сторону. Реальный же князь Пожарский ничего не имел общего с таким персонажем.
К началу XVI века князья Пожарские по богатству существенно уступали Романовым, но по знатности рода ни Романовы, ни Годуновы не годились им в подмётки. Пожарскому не было нужды вписывать в родословную бродячих немцев («пришёл из прусс») или татарских мурз, приезжавших на Русь основать православный монастырь («Сказание о Чете»). Не было нужды князьям Пожарским прилепляться к знатным родам по женской линии. Родословная Пожарских идёт по мужской линии от великого князя Всеволода Большое Гнездо (1154—1212). И ни у одного историка не было и тени сомнения в истинности её.
В 1238 году великий князь Ярослав Всеволодович дал в удел своему брату Ивану Всеволодовичу город Стародуб на Клязьме с областью. С конца XVI века Стародуб стал терять своё значение, и к началу XIX века это уже было село Клязьменский Городок Ковровского