Читать «Девочка на шаре» онлайн

следы поэзии), а попросту снова записать эти слова «столбиком», разбив на обычно свойственные стихам строки: интересно, угадает ли кто – нибудь, как тексты выглядели раньше? Результат, думаю, будет неоднозначен.

Можно подумать, что проза отличается от многих нынешних стихов всего лишь ясностью изложения. Тем, что рассказы или романы, даже утопающие в потоке сознания, можно пересказать.

В приведённых двух примерах из текстов исчезло всё, когда – то скреплявшее стих, – ритм, рифма, – и нам теперь самое время поинтересоваться, что же мы теряем, отказываясь от этих двух элементов.

Те, кто доказывает возможность прожить и без рифмы, не преминут напомнить о белом стихе, верном размеру, но пренебрегающем созвучиями. Что ж, им легко пользовались классики. Однако я не забываю одну интересную мысль – увы, не мою, но мною потерянную. Я не помню ни имени автора, ни источника, зато не могу забыть верное наблюдение, суть которого в том, что мы часто вспоминаем какие – то замечательные стихотворные строки и удивляемся: какие гениальные слова! или: какое верное пророчество! И вот что интересно: такие строки всегда принадлежат рифмованным стихам. И никогда – белым.

Мне возразят: язык – это живой организм, он изменяется со временем, будучи всегда в движении. И ещё скажут, что всякому движению присущ свой авангард, ведь кто – то должен разведывать новые пути. Не буду спорить, потому что это верно, по определению, но один умный человек заметил (а повторили – многие, так что и не упомнишь, кто был первым): «Ничто не устаревает так быстро, как авангард».

Очень долго я воспринимал авангардное искусство исключительно со знаком плюс. Ещё бы: в годы моей юности, то есть в хрущёвские годы, оно открыто противоречило занудству соцреализма и его идеологов, а может быть – и чему – то большему. Такое искусство было явлением протестным, а потому и гонимым. Говоря примитивно, то есть приняв навязанную нам сто лет назад отличительную раскраску, в большой красной луже это была свежая белая струя. Однако теперь, на Западе, открылась и обратная картина: в этой светлой струе завелись грязные, опять – таки красные, вкрапления. Абстракционизм революционен, как и прежде, но оттого, что сменились его оппоненты, стала заметна неприятная тенденция: мастер, революционный в своём ремесле, скорее всего, будет таким и в политических пристрастиях; теперь не редкость художники, исповедующие левизну. Но если революционер приходит к авангардному искусству – это одно, а если авангардист проникается революционными идеями – это гораздо, гораздо тревожней. Первое – как бы прогресс, второе – катастрофа.

Всё ж интересно, что если всплески передового искусства и в самом деле скоро старятся и уходят на наших глазах, вытесняемы новорожденьями последующих, то при такой смене обстановки зрителей не оставляет ощущение дежавю: едва образуется когорта новых авторов, приверженных собственной, особенной эстетике (а то и этике), как раздаются их знакомые всем призывы сбросить классиков «с парохода современности»; это слыхано не раз в разные времена, но, слава Богу, классики плывут себе и плывут в прежних каютах.

С ними жива и стихотворная традиция. С ритмом, правда, теперь экспериментируют не так уж редко: наше меняющееся мышление требует и нового ритма (читайте – Бродского), а вот без рифмы всё – таки не обойтись: стихи увянут.

Найденная при работе (но не отдельно заготовленная заранее) рифма всегда будто бы немножко сбивает исходную мысль с начатого пути, находя выход, в той или иной мере парадоксальный. Без неё – можно ли парадоксы придумать нарочно? Ведь каждый – находка нечаянная. Каждый – открытие (вот намёк: «И гений, парадоксов друг…»). Иной раз находка неожиданной рифмы меняет всё стихотворение, открывая в нём новую тему, а иной – просто дарит мимолётный образ, метафору, картину. Евтушенко, например, срифмовал «фиакра – фиалка», но не позволил этой находке повернуть всё стихотворение, а только мимолётно оживил изображение парижского дождя единственным мазком: «озябшая фиалка».

Есть в русском языке слова, трудно рифмующиеся с другими: с каждым удаётся составить две – три рифмующиеся пары – и всё. А многие ещё и повторяются несчётно: роза – проза – слёзы – мороза… Вот, уже и Пушкин посмеивался:

И вот уже трещат морозы

И серебрятся средь полей…

(Читатель ждёт уж рифмы розы;

На вот, возьми её скорей!)

Пушкин был в нашем начале, но за прошедшие двести лет износились и стали банальными не только эти рифмы.

Трудно, например, найти рифму к слову «лошадь»: лошадь – площадь – огорошить… И всё? Причём надо ещё подумать, как связать, например, «лошадь» с «огорошить». Вот с «площадью» тут всё ясно, она – из одного сюжета с «лошадью»: последняя выезжает на площадь, куда же ещё? Но это и говорено уже тысячи раз (вот и в прозе не обходится без этой пары: «Вчера на площади Свердлова попал под лошадь извозчика… О. Бендер»), а новые рифмы, буде найдутся, потянут всё стихотворение, вопреки задумке поэта, к новому смыслу; на первый взгляд далёкие, чужие, они подскажут удивительный выход, какой нарочно не придумать, как ни тужись.

Даже и в детских стихах (но, быть может, там как раз и проще?)…

Вот как обыгрывает «лошадиную» рифму Вадим Левин.

Лошадь купила четыре калоши —

Пару хороших и пару поплоше.

Здесь сама «лошадь» даже будто бы и не рифмуется, она же – первое слово в строке, но ведь какой ловкий выстраивается ряд: лошадь, калоши, поплоше… И на этом, на парадоксальной связке лошадь – калоши, держится замечательное детское стихотворение. Но попробуй Левин написать его белым стихом… Трудно представить, как бледно это бы получилось.

Сейчас мне, к сожалению, недоступны черновики поэтов, и нельзя проследить, какие банальные рифмы были отброшены при работе, а какие смелые – остались, повернув первоначальный замысел. Можно только гадать…

Пастернак для той же «лошади» нашёл: «ладоши» – и эту рифму тоже не только не назовёшь точной, но и не назовёшь рифмой. И всё же…

Облачно. Щёлкает лодочный блок.

Пристани бьют в ледяные ладоши.

Гулко булыжник обрушивши, лошадь

Глухо въезжает на мокрый песок.

Будто бы и не нужна была лошадь у ледяной воды, а вот пришла – и теперь без неё уже немыслима петербургская речная картинка, и зрителю – читателю – ясно слышится и плеск волны на пристани, и то, как грохочет по камням мостовой повозка – и внезапно звук обрывается на песке!

Конечно, первым классикам было легче: