Читать «Царь, царевич, сапожник, бунтарь» онлайн

пряным воздухом лавки. Потихоньку прогулки удлинялись, он добрался до Кремля, побывал на Красной площади, прошелся по Охотному ряду, Кузнецкому мосту.

В один из дней, когда Гирш и Коська чистили тротуар перед лавкой ото льда и снега, рядом с домом остановились роскошные сани. Извозчик, из дорогих, соскочил с облучка и самолично откинул медвежью полость, прикрывавшую ноги седоков.

Их было двое. Немолодой коренастый господин в шубе с шалевым воротником и в элегантном котелке. Котелок плохо вязался и с купеческой шубой, и с окладистой бородой, и с тяжелым взглядом из-под припухших век. В руке господин держал трость с массивным серебряным набалдашником, которая зимой была совершено лишней.

Сидевшая рядом миловидная девушка в капоре из норки и в беличьей шубке, румяная от мороза, с живыми выразительными глазками, легко выскочила из саней и протянула руку господину. Тот без стеснения оперся на ее руку и с трудом выбрался из саней. Затем вытащил из кармана шубы серебряную монету и сунул извозчику.

– Премного благодарим-с, – поклонился тот и принялся застегивать полость.

Господин и девушка подошли к парадному справа от витрины, отперли своим ключом дверь и вошли в дом.

– Это кто? – спросил Гирш.

– Данила Маркович с дочкой Татьяной, – ответил Коська. – Хозяин дома. Знатный купец, пару лет назад почти разорился, но сейчас опять вошел в силу. Его уже в миллионе считают.

– А нам что с этого?

– Ровным счетом ничего. Данила нелюдим, всех сторонится. Скажешь ему «здравствуйте» при встрече, еле кивнет в ответ. А не скажешь, пройдет мимо, не заметив.

Спустя месяц Макарий Ефимович торжественно выдал ему жалованье.

– Не бог весть какое, голубчик, – пробасил он, ссыпая монеты в ладонь Гирша. – Но ты ведь у нас на всем готовом. Эти деньги тебе для баловства. Вот про одежку забыл сказать – как поизносится одежка, новую тебе справим. Ладно ты работаешь, Гриша, даже Прасковья Потаповна довольна!

Из всех обитателей квартиры в лавке не появлялась только кухарка Настя. В доме ее было видно лишь за обедом и ужином, все свое время она проводила в кухне на первом этаже или в примыкавшей к ней комнате, в которой жила. Зато по каким-то своим делам Настя частенько сбегала на улицу. Гиршу она всегда ласково улыбалась, а за обедом норовила положить кусок побольше.

Вечером после выплаты жалованья, когда Гирш, пересчитав монетки, понял, что «не бог весть какое» Макария Ефимовича очень щадящее определение, в дверь постучали. Первый раз за все время его пребывания в этом доме.

Он распахнул дверь. На пороге стола Настя, закутанная до пояса в черную шаль.

– Гостинчик тебе принесла, – сказала она, щедро улыбаясь. – Впустишь?

– Конечно. – Гирш отступил назад и сделал приглашающий жест.

Настя вошла, притворила спиной дверь и замерла, глядя на Гирша. Пламя свечи, горевшей на полке, дрожало и билось в ее широко раскрытых глазах.

– Так какой гостинчик? – спросил Гирш. – И от кого?

– От меня, хлопчик!

Настя ловко сбросила шаль и осталась полностью обнаженной до пояса. Гирш испуганно отшатнулся и прикрыл глаза рукой.

– Ты что, бабы никогда не видел? – почему-то шепотом спросила Настя.

– Не видел, – еле выдавил Гирш, не открывая глаз.

– Ах ты, миленький, – нежно прошептала Настя. – Сейчас я тебе все объясню. Иди ко мне.

Гирш не тронулся с места. Тогда она, сделав шаг, ласково отвела его руки от лица и прильнула горячим ртом к губам.

Спустя час Настя сидела на постели и, поглаживая Гирша по плечу, смеялась добрым смехом.

– Ах ты, тихоня, скромник. Кто бы мог подумать!

Что она имела в виду, Гирш не понимал. Ошеломленный свалившимся на него знанием, он раз за разом возвращался мыслями к только что пережитому. Оно было ошеломительным, невообразимым и вместе с тем очень приземленным.

«Так вот это и есть та самая тайна? То самое таинство создания новой жизни, соединения двух в одно? Простые грубые движения, внутренний жар другого тела, сладость трения и белая вспышка последних секунд – это все?»

– Ну, мне пора. – Настя опустила ноги на пол и, встав, бесстыдно голая, стала собирать разбросанную по полу одежду.

Гирш смотрел на ее белые полушария с голубыми жилками, на плотно сбитый живот, крепкие груди и чувствовал, как только что заполнявший его стыд, перемешанный с легким отвращением, уходит в сторону под давлением совсем иного чувства.

– Погоди, – попросил он Настю. – Посиди еще.

– Ах ты, озорник, – снова по-доброму рассмеялась Настя. – А вдруг хозяева хватятся? Мне еще надо незаметно пробраться мимо их этажа. Если заметят, чем я объясню, что пробыла у тебя столько времени?

Вместо ответа Гирш протянул к ней руку, но Настя увернулась и принялась быстро натягивать одежду.

– Не торопись так, хлопчик! Завтра тоже будет вечер, и послезавтра и через неделю. Все, я пошла. И пожалуйста, за обедом не пялься на меня, смотри, как всегда, в свою тарелку. Иначе эта ведьма Прасковья Потаповна сразу что-то заподозрит.

Она наклонилась над кроватью, чмокнула Гирша в кончик носа и на цыпочках вышла из комнаты, бесшумно притворив за собой дверь. Он слышал, как заскрипели ступеньки под ее массивным телом, потом все смолкло, и он остался в тишине и полумраке наедине с воспоминаниями.

В следующий раз Настя пришла только через неделю. Всю эту неделю он жил воспоминаниями о случившемся. Ни заговорить, ни даже посмотреть на Настю он не решался, помня о ее просьбе. А она вела себя так, словно ничего не произошло, словно не опалил их огонь близости.

Работа в лавке уже почти не занимала его ум, он выполнял ее быстро и машинально, поэтому все силы памяти и воображения вертелись, словно попав в водоворот, вокруг недолгих событий той ночи. Больше всего его беспокоил мясной вкус алых Настиных губ. Им бы пахнуть земляникой или вишней, а не вареной бараниной.

«Наверное, она что-то стряпала и попробовала, перед тем как прийти, – думал Гирш. – А как вообще пахнут губы женщин? Может, это их нормальный вкус, может, так и должно быть?»

Он не хотел думать о запретах, о том, что по правилам веры близость разрешена только с женой и то лишь в определенные периоды. Веру он оставил в Бирзуле, сбросив ее запреты, как змея сбрасывает старую кожу. И хоть в глубине его сердца еще теплился крохотный огонек вины и угрызений совести, Гирш без труда гасил его, представляя белые полушария с голубыми жилками.

Гирш ждал Настю каждый вечер, ждал допоздна, прислушиваясь к малейшему звуку. Когда наконец заскрипели ступеньки, он поначалу не поверил – дом был старым и в