Читать «Пока цветёт Сакура» онлайн

какие сумел найти в себе в ту минуту:

— Стены строил не я один, мой господин. Но рад, что они выдержали испытание, для которого были построены.

Ночь опускалась на ущелье медленно, будто нехотя, и вместе с темнотой пришло то особое, тяжёлое затишье, что всегда наступает после битвы, — затишье, в котором живые считают потери и готовятся к новой битве.

Глава 27

Осада на два фронта

Ночь после первого штурма выдалась короткой — не по числу часов, а по тому, сколько из них досталось на сон. Едва погребальные костры защитников прогорели до углей, а раненых развели по шатрам знахарей, как со стороны частокола вновь донеслись голоса дозорных, будивших смену. Дмитрий, проспавший от силы два часа прямо на голой циновке в шатре Хатано, открыл глаза от того же звука, что преследовал его весь минувший день даже во сне, — глухого, размеренного стука барабанов, доносившегося теперь издалека, со стороны вражеского лагеря.

— Такаги не намерен давать нам передышки, — произнёс Хатано, уже стоявший у входа в шатёр и разминавший затёкшее за ночь плечо. Старый самурай выглядел так, будто вовсе не смыкал глаз, — впрочем, зная его, Дмитрий подозревал, что так оно и было. — Разведчики докладывают: за ночь к нему подошло подкрепление из его собственных земель — не меньше двухсот свежих асигару и ещё три десятка стрелков. Вчерашний урон он, похоже, вознамерился восполнить числом, раз не сумел взять нас хитростью.

Дмитрий поднялся, чувствуя, как каждая мышца в теле отзывается тупой, вязкой болью — не столько от вчерашней рукопашной, сколько от того особого, выматывающего напряжения, что не отпускает тело даже во сне, когда знаешь, что с рассветом всё начнётся заново. Он вышел из шатра, и первое, что увидел, — сгрудившихся у частокола плотников и печников, которых Сигэнори по его же просьбе прислал ещё три дня назад: те при свете первых бледных лучей уже месили новую партию глины, замешанной с рубленой соломой, латая проломы, пробитые накануне.

— Много попортили? — спросил Дмитрий, подходя к яме с раствором, где по локоть перепачканный в глине старик-печник по имени Сабуро, взятый из ближней деревни, руководил десятком таких же измазанных подмастерьев.

— Три участка обвалились совсем, Дзимитори-сан, — отозвался тот, не прерывая работы, но при этом не забыв низко поклониться ему— там, где вчера особенно долго горело. Обмазка держится хорошо, но не бесконечно — если бить в одно место снова и снова, глина трескается и осыпается, а под ней — голое дерево. К полудню залатаем, если руки не отвалятся раньше.

Дмитрий кивнул и, оглядев линию укреплений в утреннем свете, невольно отметил про себя: то, что вчера казалось ему хитроумной, но всё же теоретической выдумкой, рождённой бессонной ночью и разговором с отцом Феррейрой, теперь оборачивалось живой, дышащей — и, увы, конечной — защитой. Глина держала огонь, но не вечно. Запас её прочности тоже был не бесконечным.

Второй штурм начался, едва солнце оторвалось от кромки восточных холмов, и с первых же минут стало ясно, что вчерашний позор не научил Такаги Ёсинагу осторожности — он лишь заставил его переменить тактику. На этот раз передовые отряды не бросились очертя голову на частокол, а остановились на безопасном расстоянии от рва, и из-за их спин выкатили несколько неуклюжих, наспех сколоченных сооружений — приземистые деревянные рамы на массивных полозьях, с длинным рычагом, оттянутым назад тугими жгутами верёвок.

— Что это за сооружения? — спросил Кэнсиро, прищурившись, стоя рядом с Дмитрием на боевом ходу.

Дмитрий присмотрелся, и в груди у него похолодело от узнавания — не потому, что он видел такие машины прежде, а потому, что сама их конструкция, при всей грубости исполнения, была ему интуитивно понятна как плотнику: примитивные метательные рычаги, копирующие, вероятно, что-то виденное вражескими инженерами у португальских торговцев или вычитанное в каких-то полученных с материка чертежах.

— Это то, чего я боялся больше всего, — ответил он глухо. — Метательные машины. Смотри внимательно, что они будут кидать.

Ответ последовал незамедлительно: с гулким скрипом натянутых жгутов первый рычаг распрямился, и в воздух, кувыркаясь, взлетел небольшой тёмный сосуд — тот самый, узнаваемый и без слов, глиняный горшок, наглухо запечатанный смолистой пробкой. Он описал в воздухе дугу и с сухим треском разбился о частокол ярдах в тридцати от того места, где стоял Дмитрий, — и в тот же миг по дереву побежали жадные языки пламени, вспыхнувшие с такой стремительностью, что не оставалось сомнений: горшок был начинён не простым маслом, а какой-то смесью посерьёзнее — возможно, той же смолой, серой и селитрой, о которой Дмитрий когда-то слышал от отца Феррейры как о секрете, известном ещё со времён греческого огня.

— Тушить! — закричал Хатано, и вдоль всей линии укреплений тут же ожили заранее расставленные караулы: десятки рук подхватили заготовленные с вечера вёдра и черпаки, зачерпывая воду прямо из вкопанных в землю чанов, а следом за ними — люди с влажными циновками из рисовой соломы, чьей единственной задачей было в буквальном смысле сбивать пламя, накрывая его мокрой тканью там, где вода не доставала.

Дмитрий, сбежав с боевого хода, оказался у очага возгорания одним из первых. Огонь, охвативший обмазанный глиной участок частокола, лизал дерево жадно, но — и в этом было всё дело — не находил под слоем глины той сухой, беззащитной плоти, что мгновенно вспыхнула бы, будь бревно голым. Пламя расползалось по поверхности, чадя густым, смолистым дымом, но не проникало вглубь, и когда на него обрушились первые вёдра воды, а следом — тяжёлые, пропитанные влагой маты, огонь захлебнулся так же быстро, как и вспыхнул, оставив после себя лишь чёрное пятно копоти на потрескавшейся, но всё ещё держащей форму глиняной корке.

— Отец Феррейра оказался прав насчёт купеческих амбаров, — пробормотал Дмитрий себе под нос, чувствуя, как к горлу подступает что-то среднее между истерическим смехом и благодарственной молитвой. — Спасибо тебе, Создатель, за то, что надоумил меня послушать стариков-печников.

Но радоваться было рано. Метательных машин у Такаги оказалось не одна, а по меньшей мере пять, расставленных вдоль всей досягаемой для них части укреплений, и залпы горящих горшков посыпались вскоре не по одному, а десятками разом, метя то в одно, то в другое место, явно пытаясь нащупать слабину в обороне — тот самый неотремонтированный со вчерашнего дня участок, где обмазка ещё не успела высохнуть