Читать «Власть и решение» онлайн

это окольным путем веры в то, что есть нечто, ради чего стоит даже умереть, нечто, что возвышается над голой жизнью и ценнее ее, – окольным путем веры в то, что есть смысл жизни. После того как общество, борющееся за самосохранение (или род in toto[39]), достигло единодушия относительно того, что оно само представляет собой высшую ценность, подлежащую сохранению, отдельные экзистенции или группы могут заявлять о своих претензиях на власть только в форме защиты или отстаивания той высочайшей ценности. И каждому из них приходится эксплуатировать смысл жизни в своих собственных целях, поскольку таким образом они могут напрямую апеллировать к коллективному инстинкту самосохранения всех членов общества и целенаправленно мобилизовать его. Коль скоро инстинкт самосохранения внутри культуры возведен в идеал и стал верой в смысл жизни, то всякий, кто претендует на власть, должен постоянно взывать к смыслу жизни; ибо бессмысленность жизни означала бы в то же время тщетность любых притязаний на власть и делала бы призыв жертвовать жизнью чем-то необязательным. По крайней мере в этом отношении все – власть имущие, подданные и мятежники – должны быть одинаково моралистами. Тот, кто ставит под сомнение смысл жизни, провоцирует у людей инстинкт самосохранения и поэтому считается предателем духа, подрывающим основы общественной жизни, точно так же как реальные преступники, нарушая практические социальные нормы, делают общество в качестве института самосохранения бесполезным. Прикрываясь верой в смысл жизни, притязание на власть создает максимально возможную объективацию, самую совершенную маскировку, какую только можно вообразить. Здесь становится очевидным, как установление идеального уровня связано с фундаментальной амбивалентностью общественной жизни: притязание на власть может быть социально удовлетворено, но лишь при условии, что оно (номинально) соответствует заповеди коллективного самосохранения, как это и артикулировано в вере в смысл жизни, – но именно эта заповедь изначально требовала неодобрение всякого подобного утверждения и всякого произвольно-субъективного решения.

Приоритет коллективного самосохранения над индивидуальным – основная черта общественной жизни вообще – связан (отрицательно) с иерархией враждебности и (положительно) с иерархией решений. Коллективный враг, угрожающий коллективному самосохранению, ве́сит в воображении общества больше, чем личный, и поэтому в борьбе с ним убийство во всех формах непредосудительно и даже почетно, хотя рассмотрение иерархии враждебностей с еще более высокой родовой точки зрения порождает и здесь, по крайней мере в известных случаях и исторических периодах, правила, ограничения и условности, которые, однако, ни к чему не обязывают и соблюдаются лишь до тех пор, пока они могут равным образом служить апелляционной инстанцией для врагов. Соответственно, решение группы является более обязывающим, чем решение единичного человека. Даже если единичный человек полностью или частично отвергает содержание коллективного решения, он знает, что коллективные решения, если их не оспорить или не изменить в какой-либо значительной степени, будут выполняться с большей вероятностью, нежели решения, принятые единичными людьми в качестве таковых; отсюда единичный человек делает вывод о необходимости представлять свой выбор как наилучший для обеспечения коллективного самосохранения (или, что то же самое, коллективного счастья или нравственности) – склонность, которая является не столько холодным расчетом, сколько исходит из врожденного каждому решению притязания на объективность. Таким образом, индивид признает фактическое первенство коллективных решений, несмотря на любое возможное отклонение от содержания преобладающего (пока что) коллективного решения. Сочетание примата коллективного самосохранения и примата коллективного принятия решений делает очевидным, что общество или группа должны быть царством обязательных норм – по крайней мере, до тех пор, пока они могут поддерживать себя, то есть могут принимать решения. Понятие обязательной нормы, как и вера в смысл жизни, создает основу для возведения факта (требования) социальной дисциплины в идеал. Вот почему нормы не менее чем вера в смысл жизни стоят под знаком фундаментальной амбивалентности социальной жизни. По сути, нормы являются маскировкой факторов, связанных с (коллективным) самосохранением, и в то же время предназначены для сдерживания опасного воздействия этих же факторов. Как запреты они общезначимы, как маскировки они допускают такую интерпретацию общезначимого и обязывающего, что становится возможным добиваться само по себе запрещенного, – однако при условии, что они служат норме со всеми относящимися сюда модификациями или компромиссами. Если организованное общество является царством обязательных норм в смысле описанной фундаментальной амбивалентности, то нет лучшего способа заявить о своих правах на власть, чем бороться за победу нормы, репрезентация и интерпретация каковой предназначены для тех, кто за нее борется. В отличие от ограниченных притязаний на власть, которые могут быть удовлетворены в данных рамках за счет целесообразного использования определенных обстоятельств, абсолютные притязания на власть, направленные на общество в целом, могут осуществляться только во имя абсолютных норм. Ибо абсолютная норма совпадает с абсолютным решением, а именно с тем, что утверждает собственное врожденное притязание на объективность абсолютным и непримиримым образом по отношению ко всем другим решениям. Притязание на абсолютную объективность решения означает то же, что и притязание на абсолютную обязательность нормы, которая поэтому должна ставить себе целью безраздельное господство. Нам еще придется вернуться к этому более подробно в вопросе об интерпретации (с. 87).

В рамках организованного общества только объективированные решения могут успешно функционировать как притязания на власть. Как форма коллективной жизни, культура опирается на коллективные нормы – конечно, не в том смысле, что эти нормы являются коллективным трудом равных индивидов, а просто в том смысле, что они претендуют на коллективную полезность и общезначимость. Дисциплинирование членов организованного общества возможно только в случае применения таких норм. Только в качестве воплощения таких норм, закрепленных в мировоззрении, решение может оправдать свой собственный характер как притязание на власть или социальную дисциплинирующую силу. Напротив, решения, зарекомендовавшие себя как плод голой субъективно-«свободной» воли, не будут иметь шансов на долгосрочный успех в организованных обществах, хотя на короткое время и способны пленить своей силой маленькие вселенные разнообразных салонов, лекционных залов и литературных кофеен. Дело в том, что они как бы ломают общепризнанную иерархию решений и враждебностей и тем самым разрушают основы социальной дисциплины, что несет в себе угрозу коллективному самосохранению, купленному ценой этой дисциплины. В связи с этим субъективные решения или «самоуправство», независимо от их собственных протестов, как бы подрывают идеальную опору организованной общественной жизни, а именно веру в смысл жизни в долгосрочной перспективе. Большинство людей достаточно ясно понимают, что неограниченное и одновременно реализуемое право всех людей принимать личные и оригинальные решения в отношении важнейших вопросов и высочайших норм породило бы множество внутренне эквивалентных, конкурирующих мнений и точек зрения, которые производили бы впечатление непреодолимой и дезориентирующей относительности всех вещей. Однако подобный скепсис несовместим с верой в (объективный) смысл жизни, ибо если этот смысл вообще допускается, то он может