Читать «Власть и решение» онлайн

только имеет конкретное содержание, но и в связи с отбором и репрезентацией этого содержания прямо или косвенно устанавливает критерии, которыми измеряется объективность вообще. Защита объективности решения означает защиту перспективы самосохранения. Поэтому оспаривание неким врагом собственного права на самосохранение и расширение власти выступает eo ipso как сомнение в объективности мировоззрения, которое должно лежать в основе этого права, и наоборот: борьба с врагом означает практическое подтверждение или дополнение некой картины мира, внутри которой как бы неизбежность этой самой вражды предъявляется и объясняется ссылкой на природу и положение вещей. Подозревая, что другое решение может вызвать такие же претензии на объективность, как и наше собственное, мы получаем источник постоянного экзистенциального беспокойства и неуверенности, а полное признание объективно оправданных прав врага как врага означает автоматическую утрату всех собственных прав. Таким образом, объясняется экзистенциальная необходимость объективации решения или веры в его объективность. Однако более конкретную и интересную форму эта элементарная констелляция принимает лишь в условиях организованного общества – организованного неважно как, главное, чтобы оно было основано на общих и общепризнанных или по крайней мере допускаемых идеях и нормах и к тому же постоянно производило их; только так контраст между объективно обязывающим и субъективно произвольным приобретает свою настоящую остроту и драматизм, причем ввиду самих принципов существования организованного общества. Коснемся этого вопроса очень кратко.

Ввиду переплетения понятий самосохранения и решения в предложенных дефинициях изучение функции объективированных, то есть выдаваемых за объективные, решений, внутри организованного общества, должно отправляться от обсуждения следующего вопроса: каким образом претензия на самосохранение и расширение власти обретает в этом обществе значимость? Фундаментальная связь между самосохранением и обществом видна на том простом примере, что ни один социальный порядок не просуществует долго, если не будет способен гарантировать коллективную и индивидуальную безопасность подавляющего большинства своих членов. Поскольку это относится к множеству врагов (природы, других обществ, несогласных и инакомыслящих внутри общества), выстраивается некая иерархия всех возможных враждебностей, причем перед лицом актуальной вражды все остальные конфликты более давнего времени отодвигаются на второй план. Способность отодвигать одну вражду ввиду другой и таким образом заключать дружеские отношения ввиду общих врагов теснейшим образом сопряжена с потребностью общества обуздывать индивидуальные притязания на власть или ставить на службу коллективной цели, поскольку только дисциплинирование отдельных индивидуумов способно обеспечить гибкость общества по отношению к своим и чужим. Культура возникает и совершенствуется по мере того, как дисциплина (внешняя и внутренняя) ощущается как необходимая предпосылка коллективного, а также (по крайней мере, как правило) индивидуального самосохранения; все культурные достижения, в том числе и так называемые интеллектуальные, являются прямым и косвенным продуктом этой дисциплины. Но элементарное притязание на самосохранение, которое изначально было притязанием на власть, должно вступать в меньший или больший конфликт с потребностью в дисциплине, если только не будет создан более высокий уровень посредничества и компромисса – уровень идей и идеальных норм. Мы не случайно употребляем здесь слова «посредничество» и «компромисс». Ведь фундаментальная амбивалентность и вечный источник беспокойства общественной жизни состоит в том, что притязание на власть проникает в те нормативные, общеобязательные инстанции, которые надстраиваются одна над другой именно для его сдерживания. Притязание на власть обходится высокой ценой. Речь идет о том, что оно маскируется, то есть выступает от имени этих инстанций, отрицая всякий субъективный и корыстный произвол со своей стороны; именно благодаря этой маскировке ему удается утвердить себя при условии принесения в жертву (хотя бы номинально) своих наиболее агрессивных компонентов, но, с другой стороны, эта же маскировка представляет собой признание пределов его автономной силы по отношению к сконцентрированной силе социального целого, и это вовлекает его в часто запутанную игру маневров и рационализаций, когда первоначальные интересы порой могут оказаться потеряны из виду на более короткий или более длительный период времени. Очевидно, такие сложные процессы возможны только в рамках культуры и организованного общества, поскольку предполагают существование упорядоченных картин мира, то есть решений, обеспечивающих идеальное обоснование притязаний на власть. Возведение всех факторов, связанных со стремлением к самосохранению, в статус идеального позволяет в конечном итоге оправдать их потребностью в дисциплине в смысле организованного общества. В принципе можно сказать, что в культуре, через культуру и благодаря культуре природа переносится в сферу идеального, но так, что природа в этом переодевании может как утверждать себя, так и обращаться против себя, ограничивать себя. Побуждения становятся институтами или нормами, и именно так их можно частично удовлетворять, частично контролировать или соответствующим образом перенаправлять. Иными словами, фундаментальная амбивалентность и нескончаемое напряжение социальной жизни не только основаны на известном со времен ранних культур факте, что контроль и удовлетворение экзистенциальных потребностей часто стоят друг у друга на пути, но и связаны с тем обстоятельством, что удовлетворение потребностей как бы обходит стороной то, что должно служить контролю. Когда организованное общество требует контроля в отношении базовой потребности, оно обычно предлагает одновременное удовлетворение той же потребности, но в рамках института, нормы или идеала. Так, сексуальный импульс канализируется в браке или сублимируется в любви, и даже убийство может стать чем-то почетным, если это «правое дело».

Общий парадокс культуры, согласно которому экзистенциально желаемое или даже требуемое может быть достигнуто только в форме отрицания его прямого и ничем не сдерживаемого удовлетворения, относится прежде всего к центральному притязанию на самосохранение или власть, то есть в том числе и к решению. Его проведение в жизнь возможно с учетом конкретной ситуации организованного общества и при условии, что решение энергично отвергает любое подозрение, будто оно является продуктом субъективного произвола, и в то же время выступает с универсальными нормативными требованиями: оно может сделать это bona fide[38] (поскольку изначально было создано для того, чтобы делать это bona fide), однако остается факт культурной обусловленности, и решению приходится выступать в качестве притязания на власть замаскированно – даже по отношению к своему собственному субъекту и носителю. Таким образом, стремление к власти облекается в одежды отказа от голой корыстной власти; стремление к власти принимает форму борьбы за цели, номинальная стоимость которых противоречит всякому прозаическому представлению о власти; власть может утверждать и расширять себя только как другое или противоположное себе. Маскировка, сублимация и, наконец, отрицание собственных притязаний на власть включаются только в тот момент, когда члены организованного сообщества уже культурно дисциплинированы, то есть проникнуты убеждением в том, что ради социального самосохранения дозволяется и вполне возможно потребовать индивидуальной жертвы в принципе. Возведение притязания на самосохранение или на власть в статус идеального и нормативного имеет критический характер и становится обязательным для любой разновидности этого самого притязания. Происходит же