Читать «Власть и решение» онлайн

могут, потому что по самой своей природе являются притязанием на власть). Следовательно, из исторической обусловленности никак нельзя заключить, что существует нормативное обязательство: пусть даже норма как бы ограничивает «произвольность» решения, однако делает это совсем не так, как думают нормативисты. Это ограничение ни в малейшей степени не влияет на экзистенциальную интенсивность решения, которая вытекает из самого характера притязания на власть. Наоборот, историчность решения в значительной степени способствует увеличению этой интенсивности, подвергая соответствующий субъект множественному давлению со стороны множества ощутимых факторов. Если решение есть притязание на власть, а это притязание на власть обязательно влечет за собой борьбу, которая ведется только при весьма конкретных исторических обстоятельствах, то жизнь конкретной экзистенции может разворачиваться и обостряться только в столкновении со своими историческими судьбами. То, что воинствующие децизионисты считают динамизмом своего сугубо личного решения и существования, на самом деле является лишь равнодействующей всех сил конкретной исторической ситуации, в которой они оказались. Поскольку никто не может искать друга и врага, или дружественного и враждебного, вне составных частей своего (пред)мира, каждому приходится принимать решение, исходя исключительно из них. Историческая ситуация конкретна, потому что имеет пределы – и первичная экзистенциальная энергия становится напряжением при столкновении с этими пределами; иначе она бы просто поглотилась бесконечным пространством, не произведя никакого эффекта.

В своей конкретной историчности решения составляют бесконечное многообразие объективно сущего (des objektiv Daseienden), то есть разных, более или менее полных, лучше или хуже организованных миров. Они различны потому, что проистекают из различных конкретно-исторических решений. Поэтому констатация многообразия исторической панорамы и относительности = конкретности каждой из ее частей посредством исторически ориентированного рассмотрения образует отправную точку в прагматике дескриптивного децизионизма. В этом смысле историзм и описательный децизионизм неразрывно связаны между собой. Ведь только решение, понимаемое как обособление и как претензия на власть, может объяснить возникновение такого множества своеобразных миров. На это не способна никакая нормативистская позиция, никакое почитание Единого Разума и Единой Истины (открытое в хорошие времена и скрытое в плохие). Мыслители с нормативистской установкой не могут не спотыкаться о множество исторических данных на каждом шагу, а поскольку они слишком хорошо знают об этом, то избегают их – игнорируют если не с презрительным видом, то косвенно, то есть с помощью историко-философских конструкций, упорядочивающих упомянутое многообразие таким образом, чтобы его можно было подвести под всеобъемлющую, нормативно заряженную идею. Принимаемое ими допущение, будто бы только упорядоченный мир является истинным, одновременно создает бесчисленное множество ложных миров так что «истинный» грозит задохнуться под их давлением. Посему тревожное многообразие «ложного» необходимо по возможности вытеснить и сделать вид, что его не существует. Философствование, вдохновляемое моральным нормативизмом, и последовательные исторические рассуждения являются заклятыми врагами и должны оставаться таковыми. Наоборот, описательный децизионизм исходит из элементарного факта разнообразия исторических традиций, который просто нельзя устранить из интерпретации. И причину его существования он усматривает в акте или процессе решения или обособления, пытаясь объяснить его указанием на необходимую трансформацию инстинкта самосохранения в притязание на власть.

Поскольку решение имеет конкретно-исторический характер, оно может меняться, как только породившая его констелляция «друг-враг» модифицируется или перевертывается. Если притязание на власть перенаправить или переформулировать, то связанное с ним решение также претерпит трансформацию. Цель изменения решения – обеспечить или же укрепить экзистенцию с помощью новой идентичности. Ведь идентичность не совпадает с экзистенцией in toto, а есть только экзистенция, обретшая определенное самопонимание. Однако сам инстинкт самосохранения, в котором коренится механизм принятия решений, лежит глубже идентичности, то есть в бессознательных слоях экзистенции (хотя не только в них), а значит, он также может провоцировать изменение идентичности ради экзистенции в целом – разве только экзистенция и (наличествующая) идентичность по каким-то особым основаниям не спаяны намертво (например, экзистенция с определенной идентичностью достигла такой интенсивности бытия, что она уже не надеется обрести нечто подобное в будущем). Тотальная смена решения или идентичности – явление не слишком обычное, потому что экзистенция, как правило, обходится незначительными корректировками собственной идентичности по закону экономии, так что болезненных разрывов и переходов, необходимо связанных с переориентацией или воссозданием картины мира, удается избежать. Изменения и корректировки в решениях как минимум свидетельствуют о том, что субъект решения и физический субъект концептуально не совпадают, хотя субъект решения не может быть не чем иным, как физическим субъектом. Один и тот же физический субъект может, скажем иначе, становиться носителем разных решений в разное время; его основная установка и практическая деятельность определяются, конечно, не простым физическим существованием, а его идентичностью как носителя решения. Физическая непрерывность (Kontinuität) субъекта разных решений не опровергает тезиса о том, что субъект создает свою идентичность в решении и посредством решения. Поскольку при переходе от одного решения к другому старая идентичность (в значительной степени) растворяется, ассемблированные компоненты соответствующего мира теряют свою связность и опускаются до уровня бессвязных компонентов пред-мира, которые могут образовать новый упорядоченный мир только посредством нового акта или процесса решения, учреждающего новую идентичность. Компонентам старого мира приходится разделить общую судьбу каждого пред-мира и его составных частей: либо они (заново) включаются в (новую) картину мира (хотя и с измененным статусом), либо вынуждены вовсе прекратить существование.

Есть три субъекта принятия решений: род, группа (в ее различных социальных и исторических формах) и единичный человек. Решения этих субъектов и возникшие на их основе картины мира могут дополнять друг друга, определять или бороться друг с другом, поскольку они соприкасаются друг с другом во времени и пространстве. Однако решения рода являются обязательными в двойном смысле, поскольку они 1) обеспечивают общую основу для решений всех других субъектов и к тому же 2) определяют общий формальный механизм акта или процесса принятия решения совершенно независимо от его соответствующего содержания. Эти масштабнейшие и в то же время самые простые из всех решений принимались в течение многих тяжелых тысячелетий, потребовавшихся человеческому роду для установления господства над Землей, и поначалу они определяли то, что можно увидеть, услышать, понюхать, попробовать на вкус и потрогать, то есть что сгодится для элементарного крова над головой. Так сформировался тот самый аппарат картины мира, который сделал возможным выживание за счет формирования мира таким образом, чтобы он поддавался исчислению, то есть мог стать фиксированной системой отсчета. Поскольку аппарат картины мира как раз был призван исправить недостаточную специализацию человеческого организма вообще и отдельных органов чувств в частности, то он действовал таким образом, чтобы человек создавал через него свой особый мир и становился специалистом в определенном, специально для этого спроектированном и подлаженном для этих целей мире. Иными словами, господство над этим миром могло осуществляться по