Читать «Власть и решение» онлайн

в этом и заключается неразрывное единство познавательного и волевого начал.

Таким образом, это единство представляет собой самое простое описание решения, а значит, и всецело связанной с ним экзистенции. В решении и в качестве решения познание содержит не только объект, но и прежде всего субъект, который, в свою очередь, существует не как простое подлежащее для априорных категорий, а как неиссякаемый источник экзистенциальной энергии, подпитывающий познание. Соответственно, познание есть особое переплетение объекта и субъекта, происходящее как подчинение первого второму и как истолкование первого последним. Органом и одновременно адресатом этой интерпретации является экзистенция соответствующего устройства, то есть в определенном сочетании бессознательного и сознательного, влечения и дискурсивного разума, воли и мысли во всем их объеме. Таким образом, укрепление идентичности субъекта или его экзистенции означает как минимум фиксацию интерпретации объектов, появляющихся на его горизонте. Без познающей интерпретации и интерпретирующего познания не существует базовой установки, а без базовой установки не может существовать никакое знание. В базовой установке воля мыслящего и содержание мышления перетекают друг в друга – и то же самое происходит с (интерпретируемым) бытием и (объективированным) долженствованием. Ибо решение должно содержать собственное нормативное обоснование, то есть оно имеет смысл только как создание такой картины мира, в которой процесс познания объектов и сохранение тождества субъекта должны идти рука об руку. Таким образом, решение есть познание, закрепленное в определенных критериях, в которых конкретизируется воля (к самосохранению) соответствующего субъекта. Взаимозависимость ценностей и познания, характеризующая мировоззренческое решение, есть поэтому лишь выражение слияния мышления и воли в субъекте этого решения, то есть в конечном счете в экзистенции. Раз субъект решения стал сознательным (пусть даже сознание это сперва смутное), и тем самым положено начало процессу принятия решения, то уже не может быть никакого единоличного господства «слепой» воли на всех последующих уровнях и стадиях; воление всегда связано с какой-либо формой или содержанием мысли. Если внутри пред-мира все действия и реакции мотивированы голым инстинктом самосохранения или элементарной формой принципа удовольствия, то внутри мира экзистенциальная напряженность имеет место только в более или менее тесной связи с познавательными достижениями. Как экзистенциальная интенсивность более высокого порядка (будь то в форме экзистенциальной противоположности или экзистенциальной принадлежности) решение изначально содержит свое специфическое содержание мысли, хотя придает ему рационально обработанное выражение лишь постепенно и зачастую противоречиво. Между прочим, это слияние мышления и воли в основном мировоззренческом решении делает более понятной работу уже рассмотренного механизма их взаимодействия с частными решениями, через которые базовая установка претворяется в конкретную практику. В самом деле, изначальное и авторитетное присутствие волевого элемента в базовом решении неодолимо подталкивает к продолжению процесса принятия решений, хотя и на этот раз в виде конкретных практических шагов в рамках упорядоченного мира. Таким образом, решение в целом представляет собой не просто самостоятельную умственную или эмоциональную подготовку практики, а саму практику во всеобъемлющем смысле. Поэтому так называемое единство теории и практики отражает слияние мышления и воления; как волеизъявление теория есть форма практики, а последняя, в свою очередь, вряд ли может обойтись без – зачастую неотрефлектированной – идеологической основы.

Решение возникает изнутри динамики инстинкта самосохранения, создающего себе за счет этого прочную основу для ориентации. Ведь из решения возникает картина мира, в которой борющемуся за самосохранение субъекту отводится определенное место. Это истолковывается eo ipso как признание прав того же субъекта на существование в мире, что, в свою очередь, способствует усилению его элементарного чувства власти. Субъект сначала обретает власть, будучи в состоянии обеспечить собственное самосохранение, и в конечном итоге приходит к достижению устойчивой идентичности в упорядоченном мире. Чувство власти и идентичность связаны друг с другом в двойном смысле: во-первых, в том смысле, что идентичность служит подтверждением возможности успешной борьбы за самосохранение, а во-вторых, что есть нечто очень определенное, что следует сохранять. Помещение идентичности в иерархию картины мира придает чувству власти еще одно, весьма важное измерение: отныне самосохранение предстает не как простой временный результат экзистенциального усилия, регулярное повторение которого в будущем никто не может гарантировать, но как функция более глубокого согласия с течением событий в мире, как требование внутренней логики и структуры или даже смысла мира. Субъект видит возрастание своей власти именно в тот момент, когда он уже не зависит только от своих собственных, неизбежно ограниченных сил, а связывает свою деятельность с высшими силами, господствующими в его картине мира. Здесь можно конкретно наблюдать, как сплавление мышления и воли влияет на формирование мировоззрения: именно мышление рационализирует волевое усилие для обеспечения самосохранения через расширение власти – и в то же время мышление, по крайней мере в идеале, позволяет расширить власть за счет требования самосохранения, основанного на широком фундаменте мировоззрения.

Стало быть, превращение элементарного стремления к самосохранению в изощренное стремление к расширению власти знаменует собой переход к мировоззренческому решению, которое, в свою очередь, идет рука об руку с проекцией стремления к самосохранению на плоскость как раз начинающей вырисовываться картины мира. Необходимость этой трансформации становится понятной, если принять во внимание имманентный динамический характер стремления к самосохранению. Конечно, термин «самосохранение» сам по себе вводит в заблуждение, поскольку он как бы указывает на статичное состояние. И всё же в долгосрочной перспективе успешное самосохранение должно eo ipso повлечь за собой усиление самости, то есть расширение власти. Процесс самосохранения отнюдь не происходит в вакууме, а означает – даже с биологической точки зрения – регулярный обмен веществ, то есть специфическое отношение к конкретной среде. Нужда – это ситуация, которая ставит под угрозу обмен веществ и, следовательно, самосохранение; ее можно преодолеть только путем эффективной борьбы с угрожающими факторами. Следовательно, нужда, борьба и самосохранение связаны друг с другом: кто отказывается от самосохранения и самоутверждения, не может испытывать нужду. Для человека, которому приходится восполнять врожденные биологические недостатки превентивными мерами, исходной точкой для всех основополагающих соображений и действий по самосохранению выступает не временное состояние удовлетворения потребностей, а ситуация нужды. Нужда возникает из-за того, что существующего оснащения недостаточно, а значит, необходимо найти лучшее оснащение, дабы предотвратить наступление нужды в будущем, то есть обеспечить самосохранение. Судя по всему, восстановить и обеспечить прежний уровень безопасности теперь можно только более интенсивными мерами самосохранения; иными словами, новых трудностей можно избежать только в том случае, если имеющегося оснащения более или менее хватает для решения текущих неотложных проблем в области безопасности. Вот почему самосохранение без усиления самости невозможно в долгосрочной перспективе. А поскольку самосохранение – это функция сохранения власти, то усиление самости неизбежно будет приводить к ощутимому увеличению власти. Самосохранение, понимаемое конкретно и динамично,