Читать «Власть и решение» онлайн

к упорядоченному миру и к фиксированной идентичности может разворачиваться постепенно или же завершиться качественным скачком, включающим в себя все предыдущие количественные шаги; именно поэтому мы говорим здесь об акте или процессе принятия решения. Однако научный анализ всех этапов пути к принятию решения ущербен не только из-за того, что начала этого пути эмпирически трудно проследить и понять. И именно потому, что они таковы, каковы они есть, мы не можем не заниматься реконструкцией этого пути с конца, иными словами, ориентировать наше исследование, сознательно или бессознательно, на изучение основного вопроса: как возник тот результат, который мы имеем в виду? При этом неизбежно, что многие составляющие моменты решения будут упущены из виду, неправильно поняты или проигнорированы, – моменты, которые могли сыграть немалую роль еще до того, как результат стал очевиден, когда история имела еще открытый финал, а значит, когда они еще могли встроиться в иную констелляцию сознания. Таким образом, даже если признать, что функциональный подход иногда грешит телеологизмом, тем не менее сам путь к решению, который может быть реконструирован лишь частично, не является телеологически предопределенным.

Как бы то ни было, решение как акт или процесс, порождающий картину мира и целесообразно встраиваемую в нее идентичность субъекта этого самого решения, составляет лишь точку кристаллизации или зримый итог долгой и сложной истории. Для самопонимания имеющего устойчивую идентичность субъекта (принятого) решения, который способен схватить и описать свою собственную природу и ситуацию только с использованием критериев, предоставляемых его собственной картиной мира, в силу чего его реконструкция собственной предшествующей истории неизбежно становится самооправданием, – для такого субъекта, конечно, вряд ли покажется хоть сколько-нибудь убедительным, что путь к мировоззренческому решению на самом деле был извилист, непрозрачен, неопределен и неконтролируем или вовсе случаен. Если бы субъект решения это признал, то он автоматически отказался бы, причем именно в отношении к самому себе, от требования постоянно сохранять ориентацию и быть предсказуемым – требования, которое он так настойчиво предъявляет к своей картине мира. Поэтому он предпочитает (и в этой иллюзии воинствующие децизионисты охотно за ним следуют) представлять собственное идеологическое решение как результат сознательно и упорно ведущейся борьбы, как неизбежный или по крайней мере экзистенциально нагруженный выбор между (крайними) альтернативами. Вместе с тем он неизбежно будет игнорировать тот факт, что альтернативы, равно как добро и зло, составляют противоположные компоненты одной и той же картины мира, то есть могут рассматриваться как таковые только в определенной мировоззренческой перспективе. Это касается и выбора между двумя разными картинами мира или даже перехода от одной к другой: ведь в последнем случае данный субъект только меняет сторону, то есть друзей и врагов, а картина мира, стоящая под знаком отношения «друг – враг», остается в своих основных чертах неизменной. Возникновение картины мира благодаря решению есть нечто отличное от выбора между уже существующими и конкурирующими картинами мира, ибо последнее уже предполагает некую картину мира, ориентирующуюся на эту конкуренцию. Если субъект смешивает мировоззренческое решение и выбор между альтернативами, это значит, что он находится в плену оптической иллюзии, поскольку хочет сохранить в своих глазах суверенное самосознание и самообладание, то есть собственную идентичность в качестве исчисляемой величины и задающей ориентиры инстанции, – не только хочет, но и вынужден. Приведем такой пример: ни один теолог, пусть даже считавший свою приверженность какой-либо стороне противостояния своего рода ответом на некое драматичное или-или, тем не менее ни разу в жизни не являлся в полной мере ни убежденным атеистом, ни религиозным человеком, ни утонченным эстетом, ни строгим моралистом – просто потому, что в момент принятия решения как выбора между альтернативами просто нельзя создать себя с нуля. И даже если бы произошла реальная смена одной веры на другую или одного образа жизни на другой, это не помешало бы данному субъекту смотреть на мир в свете именно этой и никакой иной альтернативы, заранее исключая при этом возможность глубоко гармоничной или, наоборот, полностью бессмысленной картины мира: ведь нами уже было сказано, что мировоззренческое решение уже предопределено обособлением мира от пред-мира, независимо от того, какова внутренняя иерархия мира на уровне деталей.

На языке воинствующего децизионизма выбор означает не только выбор между альтернативами, но и сам акт, мотивы и оправдания которого находятся ultra rationem[31] и который непосредственно выражает более глубокие потребности и интересы экзистенции. Поскольку мы хотим подчеркнуть этот самый примат экзистенциального, мы сохраняем и продолжаем использовать термин «решение», хотя в основном относим его к чему-то иному, нежели то, что под ним разумеют воинствующие децизионисты. Последние рассматривают два случая: либо кто-то принимает решение в пользу чего-то в соответствии со своими склонностями, потому что именно рациональное рассмотрение альтернатив убедило его в невозможности логически убедительного предпочтения одного из двух, либо он опять-таки принимает решение в пользу чего-то и стремится навязать свое решение, пренебрегая рациональными (контр)аргументами как таковыми. В обоих случаях решающим является противопоставление между дискурсивным разумом и непосредственно воспринимающей экзистенцией, – противопоставление, которое однако же ощущается как таковое или выдвигается на передний план только в определенных культурах и эпохах, то есть внутри определенных картин мира как таковых; поэтому его педалирование предполагает не только четкие мировоззренческие стандарты, но вместе с ними и суверенный субъект, который обладает идентичностью, проявляющейся в решении. Кроме того, воинствующие децизионисты исходят из того, что примат экзистенциального реализуется только там, где упомянутые идеологические стандарты вызывают одобрение. А стало быть, они впадают не только в заблуждение, но и в почти рационалистический предрассудок: а именно соглашаются с идеей, что субъект действительно ведет себя согласно своему собственному пониманию самого себя, и поэтому принимают тезис, что достижение благоприятных условий для человеческой экзистенции невозможно без ее самосознания и борьбы с тем, что чуждо ее сущности. Помимо того, что эта приверженность вполне может быть актом мышления (мы еще вернемся к этому при обсуждении проблематики рационализма, c. 102), возникает элементарный вопрос: как быть с экзистенцией тех, кто отвергает схему или идеал воинствующего децизионизма? Перестают ли они обладать экзистенцией, причем активной, лишь из-за того, что борются с его сторонниками? Только рационалистический предрассудок, в ловушку которого непреднамеренно попали воинствующие децизионисты, допускает вывод, что экзистенция будто бы лишается своей силы по причине претензий соответствующего субъекта следовать исключительно заповедям (дискурсивного) разума. Явный, легко опровергаемый абсурд. Достаточно взглянуть на реальную жизнь тех, кто привык называться рационалистами. Итак, если мы действительно всерьез относимся к связи между существованием и решением и не отступаем от выбранной линии, то мы должны не только придать всеобъемлющий смысл, но и соответствующим образом модифицировать концепцию решения, чтобы