Читать «Власть и решение» онлайн

попытка достичь второго, причем под полаганием норм здесь следует разуметь не только обычную формулировку моральных императивов, но и всякую картину мира, которая намечена в свете требования самосохранения или увеличения власти отдельного человека или коллектива: только в рамках такого мировоззрения мораль в узком смысле слова представляется оправданной и осмысленной. Это, в свою очередь, означает, что только отход от всякой нормы и от всякого притязания на самосохранение и власть может сделать возможным познание человеческих дел. Плата за безоценочное познание – жизнь, и поэтому перспективы его крайне призрачны.

В интеллектуальной атмосфере, которую производит господствующий нормативизм всех оттенков, считается пошлостью, недостойной утонченного мышления, да и попросту непозволительной в среде образованных людей грубостью, когда задается элементарный вопрос: почему нормы и ценности за всю предшествующую историю не достигли того, к чему они вообще-то должны были давно привести согласно их же собственному обещанию или самооправданию, а именно к гармоничному сосуществованию всех людей? Или еще вопрос: как так получилось, что норма и ценности так часто и так охотно отдавали себя в услужение агрессии и взаимному уничтожению? Никто не может отрицать этих прискорбных фактов, и тревожное чувство, вызываемое ими у нормативистов, получило классическое выражение в великих метафизических системах прошлого, которые помимо теоретических гарантий торжества «добра» в будущем всегда старались объяснить его отсутствие на данный момент. Если такое объяснение иногда и получалось давать, то лишь потому, что оно было представлено в рамках такой мыслительной конструкции, которая как нечто целое стояла под знаком (всё еще) ожидаемой победы «добра», а «зло», соответственно, либо устранялось вообще, либо интерпретировалось как бессознательный инструмент реализации «добра». Если оставить в стороне эсхатологическую веру и взглянуть на практическую несостоятельность ценностей в свете имманентных критериев, то есть критериев теории ценностей, то такое ненаступление добра будет выглядеть очень загадочно. Загадку эту может решить только теория человеческого действия и функции «духовного» в нем, причем свободная от всех нормативных постулатов, а значит, дескриптивная децизионистская теория. Вдохновляемая нормативизмом теория не может полностью объяснить причины своей собственной практической неудачи, не отменяя при этом себя как истину, которая хочет быть объективной. Здесь кроется объяснение того факта, что нормативисты и моралисты избегают, насколько возможно, этой невралгической точки, хотя на самом-то деле именно она должна быть в центре внимания людей, борющихся за благо человечества. Однако здесь следует отметить следующее: когда мы говорим о практической несостоятельности нормативизма, мы имеем в виду дистанцию между номинальным значением его сознательно поставленных целей и реальными историческими событиями; нормативизм в том или ином варианте остается тем не менее социально успешным, поскольку выполняет определенные функции, совершенно не зависящие от самосознания его представителей, причем его несостоятельность в указанном выше смысле представляет собой существенную предпосылку выполнения его объективных функций и тем самым предпосылку его социального доминирования. Этот кажущийся парадокс также должен быть разъяснен в дальнейшем.

В этой работе мы сначала обсудим концепцию решения в целом и опишем практические ограничения конкретных ситуаций, которые делают (идеологические) решения неизбежными как единственный способ самосохранения и увеличения власти для различных коллективных и индивидуальных субъектов. Учитывая эту универсальность, более того, антропологическую укорененность решения, важно указать причины, по которым воинствующему децизионизму всё же суждено оставаться маргинальным явлением, и почему решениям, по крайней мере, гораздо легче проводить себя в жизнь, если они скрывают или отрицают свой собственный децизионистский характер. Далее будет представлена важность нашего описательного децизионистского подхода для понимания структуры мыслительных образований и рассмотрен решающий полемический компонент как бы чистой теории. Наконец, мы хотим обсудить уже упомянутую тему содержательных, а именно антропологических и культурно-социологических предпосылок последовательного безоценочного рассмотрения и предложить некоторые размышления по вопросу о долженствовании.

I. Решение как притязание на власть

Решение (de-cisio) есть акт или процесс обособления, из которого возникает картина мира, гарантирующая способность ориентироваться, что необходимо для самосохранения. До принятия решения нет мира как конкретно упорядоченного целого в представлении соответственно конкретного, то есть занимающего определенное место в этом целом субъекта; есть только некий пред-мир, то есть пестрое множество или более или менее свободная сумма самих по себе равноценных материалов, впечатлений, движений и подходов, которые в этом неосмысленном исходном состоянии не способны ни обеспечить надежными ориентирами, ни послужить мотивацией для действия, ни оправдать его задним числом. Через акт или процесс обособления компоненты пред-мира утрачивают свою эквивалентность и делятся на релевантные и нерелевантные, высшие и низшие, причем первые кладутся в основу некоего мировоззренческого проекта. Этот акт или процесс субъективен, то есть обусловлен когнитивной и волевой перспективой самого субъекта решения, прежде всего в том смысле, что тот опирается только на возникающее внутри этой перспективы, зачастую лишь временно. Поскольку пред-мир того или иного необходимо конечного субъекта решения не включает в себя все возможные компоненты всех возможных пред-миров, то есть не включает в себя всего того, что есть или может быть иначе помыслено, то акт или процесс обособления имеет место только в отношении части объективно существующего; остальная же часть обречена с самого начала на фактическое небытие. Точно таким же образом та часть пред-мира, которая сопротивляется созданию до известной степени когерентной картины мира, вытесняется в область фактического несуществования, то есть не может быть помещена даже в нижние ряды формирующейся идеологической иерархии. Таким образом, решение основано на двойном разграничении тотальности объективно существующего: оно происходит в изначально определенной области – поэтому оно, по крайней мере частично, уже предрешено и, кроме того, заставляет исключить те элементы той же самой области, которые сопротивляются усилиям по форматированию ее определенным образом. Стало быть, решение означает иногда грубое, а иногда мягкое насилие над неупорядоченной реальностью данного пред-мира, а также порой строгое, а порой и случайное конституирование организованного мира. В нем с необходимостью сочетаются упорядочивание и подчинение, интегрирование и расчленение, ассимиляция и отторжение, формирование и расщепление. Ведь конечная природа субъекта решения не допускает иного пути получения полной картины мира и тем самым всесторонней ориентации, кроме возведения известной и должным образом отформатированной части объективно существующего в статус истинного и единственного целого.

Понятие объективно существующего не следует понимать здесь в традиционном метафизическом смысле. Тезис о перспективистской природе решения не предполагает ex contrario[28], будто существует один-единственный объективный мир, который просто рассматривается с разных точек зрения и в каких-то частичных аспектах. Впрочем, было бы бессмысленно противопоставлять субъективности децизионистской перспективы некую «объективность мира» как критерий оценки; «мир» всегда видится в какой-то перспективе, и невозможно одновременно смотреть на эту перспективу и на мир извне, чтобы иметь возможность сравнивать их. Когда мы ведем