Читать «Власть и решение» онлайн

не только приходить к общеобязательным, то есть морально приемлемым выводам (ведь децизионисты теоретически могли бы принять решение в пользу точно таких же вещей, которые противники децизионизма считают лучшими, например Бога или свободы), но и осуществляться методологически безукоризненно, а именно уважать общеприменимые правила и быть как можно скромнее – иными словами, предстать заслуживающим доверия, серьезным служителем, толкователем и защитником объективных ценностей и истин. Внутреннюю логику и социальную функцию этой установки, которая господствовала до сих пор и, вероятно, будет и дальше, мы рассмотрим более подробно позднее. Предварительно же лишь напомним отчасти парадоксальную (для некоторых пострадавших), а отчасти (для нас) пикантную ситуацию, при которой стороны, явственно и совместно отвергающие децизионизм, затем с той же силой схлестываются во имя «объективных» ценностей и истин. Именно универсальные, но в содержательном отношении всё же (весьма) отличающиеся между собой ссылки на «объективно истинное» окончательно расшатывают веру в одно и то же и дают – хотя бы на время короткого междуцарствия, то есть до тех пор, пока не проложит себе дорогу более мощная «объективность» – подпитку установкам воинствующего децизионизма.

Таким образом, в случае нашего описательного децизионизма не работают ни решение в качестве долженствования, ни обязательная привязка решения к якобы объективному долженствованию. Возражая оппонентам воинствующего децизионизма, следует отметить, что бороться с децизионизмом и быть свободным от децизионизма – две разные вещи, иначе говоря, пластичная субъективность решения вполне может скрываться за якобы твердой объективностью долженствования. Против воинствующего или нормативного децизионизма, в свою очередь, можно возразить, что тезис, согласно которому всякое действие и мышление основаны на решении (не обязательно личном и сознательном), в любом случае делает предписующе-долженствующий характер решения совершенно излишним. Только это двойное устранение нормативизма создает условие для чисто дескриптивной теории решения. Но верно и обратное: только благодаря пониманию социальной необходимости господства нормативизма эта теория может быть описательной, то есть оставаться безоценочной. Это может звучать парадоксально, и тем не менее теоретическая свобода от оценок и признание превосходства ценностно-нормативного мышления в практической сфере нераздельно принадлежат друг другу. Наблюдение становится совершенно безоценочным не тогда, когда им осознается субъективность и относительность ценностей, но лишь в тот момент, когда оно со своей стороны совершенно отказывается от роли просветителя и терапевта, короче говоря, вождя: ведь склонность к нормативизму возникает не в последнюю очередь из желания сыграть именно такую роль. Безоценочное познание не может ставить себе целью разрушить иллюзии, потому что оно стало безоценочным именно благодаря констатации неразрушимости иллюзий, больше того, их жизненной необходимости. Следовательно, ему неизбежно приходится влачить паразитическое существование и ориентироваться исключительно на тех, кто ценит избыточные с практической точки зрения, более того, путающиеся под ногами идеи. Если в определенные периоды оно и пользуется большой популярностью, то только потому, что нормативное мышление, находящееся пока в кризисе, только и ждет момента, чтобы вновь воспрять и утвердиться в полемике против него, или хотя бы просто назначить козла отпущения. Поскольку судьба безоценочного познания – всегда оставаться без широкой поддержки, то его появление на публике лишний раз способствует мобилизации его же противников и, как результат, дальнейшему оттачиванию аргументов у сторонников нормативистских позиций. Это не хорошо и не плохо, это просто неизбежно. Если бы это было иначе, то мы имели бы дело совсем не с тем миром, из описания которого выросла свободная от ценностей позиция наблюдателя.

Последнее предложение подразумевает, что логически непротиворечивое безоценочное рассмотрение основано на специфическом взгляде на человеческие дела. Мы хотели бы подчеркнуть и объяснить эту связь. Попытка отрицать ее или как минимум умалчивать о ее существовании производит затруднение, с которым нередко сталкиваются некоторые современные позитивисты или «критические» рационалисты, любящие изображать из себя свободных от ценностной установки ученых лишь для того, чтобы в какой-то момент, когда дело доходит до защиты либерального морализаторства или так называемой «свободы», вдруг превратиться в окрыленных метафизиков. Впрочем, такого рода свобода от ценностей никогда не предполагала окончательного и бесповоротного отказа от партийной борьбы или желания примерить на себя роль вождя, но сама представляла собой некий полемический акт, а именно изначально сопротивлялась марксистско-ленинской установке на партийность в науке, причем делала это ввиду либеральных представлений об автономии различных основных областей общественной жизни. Такие представители свободы от ценностей настаивают на идеале мировоззренческой беспредпосылочности, однако почти никогда не задумываются о тесной связи между идеальными представлениями общего характера и определенными антропологическими и культурфилософскими допущениями, лежащими в их основе. А не делают они этого потому, что свобода от ценностей реализуется у них непоследовательно, мотивация же на самом деле иная, завязанная на нормы. Имманентный радикальный скепсис (то есть нормативное пренебрежение безоценочной созерцательной установкой в ее связи с определенным взглядом на человеческие дела) – если отстаивать его прямо и откровенно, – станет лишь желанным оружием для противников либерального позитивизма, пусть даже «тоталитарных», но превосходящих его в нормативистском плане. Однако человек не может себе этого позволить, пока имеет намерение хоть каким-то образом оставаться вовлеченным в предприятие по улучшению мира, хотя бы даже в форме критика – ниспровергателя иллюзий.

Кроме того, существует опасение, что последовательное и всестороннее обоснование свободы от ценностей лишит ее характера строгого научно-теоретического принципа и превратит в разновидность подозрительного идеологического истолкования мира. Если открыто признать связь между безоценочным рассмотрением и определенным взглядом на человеческие дела, то первое окажется как бы зараженным той относительностью, которая в его же собственной логике присуща только оценочным точкам зрения. В самом деле, против децизионизма и скепсиса (а их противники, пусть даже в полемическом запале, совершенно верно фиксируют логическую связь с безоценочной установкой) очень часто используются аргументы следующего типа: децизионизм релятивизирует всё, потому что он сводит всё к конкретному решению; а поскольку, в соответствии с его же собственной предпосылкой, он сам должен проистекать из такого решения, то оно не может быть теоретически обязывающим и обязательным (говоря более традиционно: как может скептик убедиться в правильности своей позиции, если он сомневается в правильности всех позиций?). Однако такие популярно-философские аргументы имеют только риторическое, то есть психологическое значение, и могут быть опровергнуты с точки зрения формальной логики. Если придать им классическую форму силлогизма, то получится, что принимаемое в первой посылке окажется именно тем, что опровергается в конце, то есть заключение противоречит предпосылке, а не включает ее; но логически неверно привлекать базовую предпосылку скептицизма, чтобы получить возможность поставить под сомнение обоснованность этого самого скептицизма. Скептицизм, связанный с (дескриптивным) децизионизмом, касается не самой возможности объективного знания, но лишь существования объективно значимых норм. Это противопоставление объективного знания и объективного полагания норм означает, что первому на каждом шагу мешает