Читать «Власть и решение» онлайн

означает притязание на власть, и не только в смысле сохранения власти, но прежде всего в смысле того расширения власти, которое способно обеспечить относительную властную позицию заинтересованного лица в отношении силовой позиции конкурирующих факторов, вызывающих нужду.

Сложное единство мировоззренческого решения и самосохранения теперь может быть понято более конкретно как слияние решения и притязания на власть, причем решение, которое основано на властном притязании, будет находить отражение в картине мира. Если экзистенция готова воспользоваться аппаратом картины мира, оснащенным теми самыми функциями ориентации и разгрузки в целях собственного самосохранения, то ее претензии на власть должны быть решительно заявлены уже в момент построения собственной картины мира. Претензия на власть разрубает гордиев узел хаотического пред-мира, чтобы заменить его организованным миром, учитывающим собственные желания. Однако конструировать картину мира на основе собственных притязаний на власть означает конструировать ее с учетом того, что́ стоит на пути собственных притязаний на власть, а именно с учетом реального или потенциального врага; в этом смысле мировоззрение становится образом врага с точностью до наоборот. По отношению к мировоззренческим решениям понятие врага может охватывать всё что угодно: неорганическую или органическую природу, коллективную или индивидуальную угрозу, чужака, соседа или брата – даже части или элементы самого себя, которые кажутся бременем в борьбе за жизнь; одним словом, враг – это всё, что внушает страх, что представляет опасность. Различные фигуры врагов по-разному смешиваются в различных картинах мира и часто могут маскироваться до неузнаваемости. Однако главную (хотя и негативную) роль врага в возникновении и конкретном оформлении идеологических решений нетрудно заметить на примере одного простого исторического факта: фигура врага присутствует во всех более или менее масштабных картинах мира – как тогда, так и сейчас, даже если злые духи или, например, образы греха заменены «безнравственностью», «антисоциальностью», «угнетением» или «отчуждением» – всё это термины, которые через их конкретное толкование используются для обозначения конкретных («недостойных») способов человеческого существования. Даже в современном научном мировоззрении, которое как будто выше всех подобных споров, понятия необходимого или случайного, обусловленного причиной или недетерминированного, механического или телеологического принимаются или отвергаются (а иногда и в принципе употребляются) по отношению к инакомыслящей мировоззренческой стороне, так что реакция на них равносильна негативной проекции врага на картину мира. Сколь бы утонченной ни казалась отсылка к врагу при построении картины мира, он включается в нее таким образом, что его подчинение или устранение должны выступать как непреложное требование (или как стопроцентная уверенность) в отношении объективной конструкции мира; именно поэтому мировоззрение включает в себя не только отграничение от пред-мира, но и особую внутреннюю иерархию.

Наличие врага в решении – повторим, наличие неизбежное в силу автоматического превращения стремления инстинкта самосохранения в притязание на власть, – обусловливает, стало быть, одну существенную черту этого самого решения, а именно его историчность. Иначе говоря, конкретная историчность решения состоит в том, что оно вырабатывается с учетом постоянного внимания к врагу, исторически данного и неминуемого. Таким образом, враг – это судьба, то есть негативное определение того, кто решает по отношению к нему, ведь решение должно стремиться воплотить противоположное тому, за что выступает враг. Тем самым враг предвосхищает конкретное содержание решения ex contrario. Тот факт, что экзистенция обязательно приходит к решению, неизбежно вытекает из желания сохранять себя, то есть ориентироваться и действовать. Содержание же самого решения зависит от биопсихической конституции и конкретной ситуации, а именно от факторов, которые, так сказать, диктует экзистенции ее собственный враг. Однако различие между самим фактом и тем, что́ решается в решении, остается чисто теоретическим; на самом деле в экзистенции одновременно возникает и решимость, и очертания самого решения. Контакт с врагом, заявление притязания на власть являются, таким образом, первым решительным шагом навстречу реальности упорядоченного мира. Именно потому, что решение есть по сути своей притязание на власть, оно не может и не должно представляться солипсическим актом или процессом, а обязательно будет иметь дело с реальностью, хотя и в известном смысле идеализированной. Притязания на власть не осуществляются в субъективной пустоте, а представляют собой теснейшую и глубочайшую связь с миром. Моралисты, как правило, не желают признавать, что хотя и можно любить издалека или возвышенно, но не получается таким же образом предъявлять серьезные претензии на власть. То есть побуждение вступить в тесный контакт с миром может иметь совершенно иные, далеко не «альтруистические» мотивы, и даже может оказаться требованием самосохранения или увеличения власти. Динамика самосохранения, конечно, подталкивает к решению, но и само решение, являясь в конечном счете прояснением и идеологической основой претензии на власть, подхлестывает к постоянной практической конфронтации (Auseinandersetzung) с созданным ею для этой цели и упорядоченным миром, ведь среди составных частей этого мира находится и противник!

Против децизионизма часто выдвигают обвинение в том, что он будто бы фиксируется на непредсказуемой субъективности решений и пренебрегает историческими условиями действия. Этот упрек можно отнести на счет воинствующего децизионизма постольку, поскольку он превращает решение в одинокий (героический) поступок и, как правило, не признавая функции экзистенциального притязания на власть и вытекающей из этого экзистенциальной вражды, недооценивает специфически исторический аспект соответствующей ситуации, а наоборот, связывает решение с Богом, свободой и прочими призраками. Если решение есть претензия на власть, которая при определенных обстоятельствах вынуждена отстаивать себя перед лицом вполне определенного чужака, то мимо конкретной исторической ситуации не пройти никак. Однако эта зависимость от над- или экстрасубъективных факторов не означает, как хотели бы думать противники децизионизма, что «произвол» решения теперь ограничен фиксированными нормативными границами. Другими словами, из конкретного характера ситуации, внутри которой выдвигается притязание на власть, логически не следует, что нормативные компоненты решения (а на них обычно и ссылаются претендующие на власть) также могут быть «разумно» обоснованы; конкретная историческая ситуация принуждает лишь с прагматической, а не нормативной точки зрения, а именно, она заставляет субъект устанавливать нормы и использовать их для обоснования своих притязаний на власть, но не может принуждать остальных субъектов принять универсальную значимость упомянутых норм. Хотя нормы возникают и действуют в конкретной ситуации, это происходит в перспективе субъекта; и вот в этой перспективе, то есть как раз в чужой перспективе, противник себя не может узнать, а значит, не может принять действующие в ней нормы как обязательные для себя. Неизбежная привязка решения к конкретной ситуации означает отсутствие гарантий какой-то высшей «объективности» или «предсказуемости» в смысле консенсусно-ориентированного нормативизма – как раз наоборот: нормы, в которые отливается решение как притязание на власть, в высшей степени конкретны с психологическо-исторической точки зрения, и именно поэтому они не могут быть общеобязательными, даже если очень хотят быть общеобязательными (а не хотеть этого они не