Читать «Власть и решение» онлайн

Во всем этом обнаруживается переплетение естественно-научных исследований на всех уровнях (прежде всего на высоких и высших) и мировоззренческого решения вместе с относящимся к нему притязанием на власть. Иной расклад был бы попросту невозможен уже по той причине, что всё представляющееся в сциентистско-рационалистической перспективе имманентной потребностью или результатом логики научных исследований, впервые формируется лишь в акте или процессе решения и является артикуляцией притязания на власть в сфере теории. В качестве притязания на власть какая-либо общая теория должна всегда высказывать нечто большее, чем может доказать; она должна всегда выходить за пределы известных феноменов и даже известных «законов», ведь она связывает феномены и законы в единое всеохватное целое. Лишь конструирование такого целого позволяет дать ответы на предельные вопросы, и если кто-то собирается выйти из полемики победителем в долгосрочной перспективе, то должен еще доказать свою способность отвечать на предельные вопросы, то есть предоставлять надежные ориентиры. Правда, он обязан оставлять за собой монополию на решение относительно того, каковы «настоящие» предельные вопросы, а такие же вопросы врага низводить до мнимых проблем. По этим причинам стремление к конструированию целого может становиться настолько сильным, что для достижения этой цели возникает насущная потребность в таких мыслительных средствах, каковые сами по себе неспособны гарантировать истину. Неоднократно обращали внимание на ненадежность использования умозаключений per analogiam для освоения недостаточно хорошо известных областей или же для заполнения пробелов внутри теоретических конструкций. Однако если брать логическую когерентность и простоту (каковые нередко рассматриваются как две несущие опоры любой универсальной теории), то с ними обстоит дело ненамного лучше. Ведь с помощью одних и тех же правил формальной логики можно выстроить как ложное, так и истинное целое. Простоте нередко отдают предпочтение перед частичными открытиями ввиду ее эстетичности или эвристичности, а потому согласование с эмпирическими наблюдениями может стать результатом лишь общего суммирования, а значит, сокращения и упрощения. Простота лишь на поверхности обеспечивает принцип экономии мышления, как полагали конвенционалисты. В требовании простоты в действительности обнаруживается притязание на власть, желающее установить прямое и явное отношение между высшими принципами, с которыми тот или иной субъект связывает свою идентичность в качестве теоретика, и самыми отдаленными уголками реального; непосредственное, а потому простое подчинение части целому, частного и эмпирического всеобщему и теоретическому устраняет все промежуточные ступени, все попытки дать (дезориентирующие) частичные интерпретации и приводит к господству одной-единственной Великой Идеи, под знаком которой существует целое и за которой маячит огромная тень ее создателя. Этот властный характер идеала простоты легко распознать как благодаря множеству и произвольности его интерпретаций, так и благодаря тому факту, что великие теории в сущности многомерны (опять-таки по причинам чисто полемическим), хотя одновременно вынуждены выдвигать притязание на «более глубокую» или «истинную» простоту.

Посредством ссылки на некий метод или на его строгое применение решения или притязания на власть, проявляющиеся в сфере теории, стремятся объективировать себя, а именно представить себя в качестве неизбежного результата некой процедуры, обладающего иммунитетом в отношении субъективного произвола. Исторические свидетельства, напротив, не дают нам права постулировать необходимую связь между объективностью и методом. Методический идеал менялся время от времени, так что, например, классическому индуктивизму – задолго до наших дней – противопоставлялся дедуктивизм (например, в форме методического примата гипотез). Кроме того, метод, связавший себя с рождавшейся новоевропейской наукой с самых ранних этапов ее существования, изначально существовал вне ее, главным образом в связи с логическими и риторическими исследованиями, а не с экспериментальным исследованием природы. Допущение и применение этого метода предполагало некие содержательные убеждения, например во внутренней логике и закономерности природы (эти убеждения отстаивали в полемике с антично-христианской концепцией онтологической неполноценности чувственного мира). Привязка любого метода к содержательным позициям или пред-решениям (Vorentscheidung) приводит, в свою очередь, к тому, что метод вынужденно будет подтверждать содержание, с которым он был изначально связан.

Поэтому методологическая полемика всегда имеет либо прямой, либо косвенный содержательный характер, здесь ведется борьба за сами вещи, а не за доступ к ним. Ars inveniendi всегда по сути остается неким искусством рационализации, а именно, оно рационализирует ex post facto те результаты, к которым исследовательская практика приходит зачастую эйдетическим или случайным путем, а потом обставляет эти результаты как необходимое или предсказуемое следствие высокоуровневого теоретического понимания. Установка методических правил скорее (непрямым образом) проливает свет на теоретическое самопонимание соответствующих субъектов, нежели способствует продуктивности научных практик. Ведь даже в оптимальных условиях ответ на вопрос, какие именно методические правила следует применять в конкретном случае, отдано на суд самого исследователя, и нередко случается так, что, ссылаясь на один и тот же метод, приходят к серьезно различающимся результатам.

IV. Истина и практико-техническая применимость теорий

По итогам проведенного анализа неизбежно возникает вопрос, насколько «объективная истина» физических теорий доказуема посредством их практико-технической применимости, как о том часто приходится слышать. Прежде всего следует помнить о том, что техника до недавнего времени развивалась почти независимо от естествознания – более того: ее практические успехи дали естествознанию важные импульсы. Еще в XVI–XVII веках возникла теория механики, которая отталкивалась от уже известных технологий, например в области баллистики; в случае паровой машины или рентгеновского излучения теоретические объяснения давались задним числом, спустя долгое время после их открытия и практического использования, да и вообще расцвет технологий, сопровождавший мощный прогресс промышленности в XIX и XX веках и основанный на методе проб и ошибок, лишь очень поздно получил теоретическое объяснение, поскольку физические исследования изначально пытались понять то, что уже стало устойчивой практикой. Тесное переплетение современного естествознания и современной техники происходило лишь в течение последних десятилетий, что и породило мнение, будто техника является результатом прямого практического применения теоретических прозрений естествознания, а изобретение представляет собой не случай, а якобы необходимое следствие систематических исследований. И всё-таки между теоретическими результатами и их практико-техническим применением всегда существует дистанция, которая должна быть преодолена в самом открытии и заставляет считаться с непредсказуемостью и рисками. Кроме того, указанное переплетение науки и техники осуществляется в определенных промежуточных областях, где не требуются ни абсолютная верификация, ни теоретическая изощренность, ни полностью игнорирующий теорию практицизм. Иначе говоря, за тенденциями последних десятилетий стоят онаучивание технологий и технизация естествознания, то есть стимулирование ее развития техникой. При этом как чистая теория, так и чистое techne[55] постепенно вытеснялись в кабинеты ученых и небольшие мастерские соответственно.

Ввиду этих обстоятельств рассмотрение техники как прикладного естествознания означало бы a fortiori[56] приравнивание естествознания к теоретизированной технике. Традиционный примат техники перед естествознанием сохраняется в условиях их современного переплетения в виде опосредования теоретических результатов естествознания приборами и инструментами, изготовляемыми при