Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн
Сергей Арефьевич Щепихин
Страница 47 из 142
С тяжелым сердцем разошлись мы по своим эшелонам.
Так как через станцию Красноярск наши эшелоны не пропускались, успел проскочить лишь один или два эшелона Ставки с генералом Бурлиным во главе, то, естественно, перед Енисеем столпились в беспорядке эшелоны разного назначения: я приказал сейчас же расчистить путь, убрать назад, хотя бы на Ачинск, часть грузовых и беженских эшелонов, по возможности разгрузить станции и полустанки между Ачинском и Енисеем и, во всяком случае, освободить левый путь для движения служебной надобности, в частности, для нашего эшелона, эшелона Каппеля и польских эшелонов.
Последние получили разрешение от повстанческих властей Красноярска продвигаться беспрепятственно дальше, но пока это разрешение было получено, перед Красноярском успела образоваться пробка: здесь были не только хозяйственные эшелоны Польской дивизии, но и весь арьергард, около батальона, эскадрон и броневик «Познань».
Как только мы получили путевку, наш эшелон пошел на станцию Минино, последнюю перед Енисейским мостом, если не считать нескольких ж[елезно]д[орожных] будок.
Перед нашим выходом со станции Ачинск пришел генерал Каппель: ему надо было получить прямой провод на Красноярск для последних переговоров с Зиневичем, в его эшелоне благодаря взрыву еще не была налажена связь, а со станционного телеграфа он говорить не хотел — много любопытных. Каппель сказал, что генерал Богословский просит его разрешения остаться в Ачинске на волю Божию: его жена не может дальше двигаться, а бросать ее одну невозможно, надо разделить участь с тем, с кем жил так долго… Грустно все это, но ведь и большинству из нас, и мне в первую очередь, предстоит такой выбор: между семьей и войной… И там, и тут долг. Кому, вернее чему, отдать предпочтение.
Пережил в свое время такую же душевную трагедию и генерал Сахаров: он расстался со своей женой в Уфе еще, отправив ее в Саратов к детям. Так с той поры он и воюет холостяком: это легче, безусловно, но если при этом не задумываться вовсе о семье, с которой, можно сказать, порваны связи навсегда. Истинно по-евангельски — «Могий вместить, да вместит…». Когда я об этом сказал жене, она сильно задумалась и сказала: «По-моему, в таких случаях решается вопрос вообще о семейной жизни, а не в данном, частном случае. Ведь вы, господа, не на охоту едете. Ведь надо дать себе отчет, что это навсегда и бесповоротно, как бы и чем бы человек себя ни утешал. Не так ли…» Пришлось согласиться…
Разговор генерала Каппеля был весьма непродолжителен: генерал Зиневич к аппарату уже не подходил. Говорили, что он уже арестован революционной властью, или, как тогда любили маскировать подобные решения — «был изолирован»… Бедняга — плохо кончил. Неужели у нас, кадровых офицеров, да еще у генералов, нет достаточного чутья, чтобы понять всю несуразность, несбыточность разного рода надежд на какие-то там сантименты со стороны советских представителей: пройдут еще десятки лет, они будут с нашим братом даже работать бок о бок, а когда мы не нужны, то вилы в бок. Ясно как день: это зверье беспринципное и беспардонное, вооруженное до зубов отрицанием самых основных принципов человечности, за которые в свое время человечество заплатило драгоценной жизнью не одного выдающегося человека. Вот опять и Богословский: дай Бог, чтобы он хорошо кончил, но сильно сомневаюсь в этом. Лучше пулю себе в лоб: и короче, и как-то по прежним нашим навыкам «контрреволюционным», что ли, — почетней. Все же своя сестра пуля, а не заплечных дел мастера из чрезвычайки{85}… А может быть, я ошибаюсь и преувеличиваю: не так, может быть, страшны и зубасты эти обезьяны…
Канун Нового года (по новому стилю, к которому мы все уже давно привыкли — в Гражданскую войну при постоянном соприкосновении с иностранцами)… А грустно и тоскливо…
При разговоре Каппеля с Красноярском произошел забавный случай: в провод включился начальник головных советских частей какой-то Грязнов{86}. Когда Каппель за отсутствием Зиневича пробовал поторговаться с комиссаром, чтобы главным образом затянуть время, вдруг в разговор вклинился Грязнов и начал по адресу комиссара отпускать такую отборную русскую брань, что у Каппеля уши завяли. А затем тоном начальника, не допускающим никаких возражений, Грязнов приказал прекратить всякие переговоры с белыми: «Они уже у меня в клещах, а вы там антимонию разводите… Держите крепко Красноярск и все течение реки Енисея, ближайшее к городу. Чтобы ни один белый не ушел на восток, а я сделаю все остальное…»
Надо отдать справедливость — он, Грязнов, совершенно правильно учитывал обстановку — наше положение было не из блестящих: все, в сущности, базировалось на ударе по красноярскому гарнизону — выдержит он, и мы очутимся между двух огней, в ином, благоприятном случае — уйдем с полным оперением.
Собрались мы небольшой компанией встретить Новый год за рюмкой водки… и ничего из этого не вышло: привыкли мы ко всяким скверным положениям за время и Великой и Гражданской войны, но такого еще никто из нас не переживал. К тому же надо учесть и то, весьма важное, обстоятельство, что все мы, сравнительная молодежь, впервые переживаем муки крупного начальника, которого гнетет не грядущая личная судьба и участь, а тяжкая ноша ответственности за всю массу доверившихся людей…
В нормальной войне это дисциплина — она обязывает одного подчиняться, другого — хорошо распоряжаться и не подводить подчиненного. Но если бы такой грех и случился, то все же выход есть — пуля в висок по самсоновскому завету{87}, и собственная самоказнь очищает имя от проклятий за собственное неумение или несостоятельность. Здесь, в Гражданскую войну, когда вам подчиняются добровольно (ведь сам адмирал Колчак освободил нескольких офицеров от участия в Гражданской войне под его, адмирала, водительством и отпустил их с миром. Это были генерал Болдырев{88}, временно Андогский{89} и эсер Генерального штаба полковник и оренбургский казак Махин{90}), долг распорядиться судьбами вам доверившихся людей возрастает неизмеримо.
Начальники белой Сибирской армии тотчас же после падения Омска во всеуслышание объявили, что никого не принуждаем идти за собой: дальнейшая наша судьба нам неизвестна, никаких далеких планов мы не имеем и иметь не в