Читать «Сибирский Ледяной поход. Воспоминания» онлайн

оренбур[г]цы (частичка их, и самая незначительная) с полковником Енборисовым{104}, 1-я кавалерийская дивизия генерала Миловича{105}и егеря полковника Глудкина{106}, с которыми были генералы-«близнецы» — Сахаров и «бывший» — Лебедев, два полка енисейских казаков, которых посмотреть я дорого бы дал: это было восстановленное революцией, но давным-давно уничтоженное еще при царе, «омужичившееся казачье войско», которое, как видим теперь, изменило «заветам революции» и проделывало тот же «исход» от демократической (в кавычках) власти, что и мы — грешные контрреволюционеры. Все эти, пестрого состава части, прошли прямо на реку Кан, предполагая переправиться где-то в районе ж[елезно]д[орожного] моста. Что с ними и насколько успешно произошла эта переправа, мы не знали, но, судя по телеграмме товарища Грязнова, их там должна была ожидать встреча, и далеко не дружеская. Новости, полученные мной на станции, были немедленно переданы генералу Каппелю, и от него пришел приказ — завтра двигаться на село Рыбное, а далее — по обстоятельствам. В Рыбном встать на условный, до выяснения обстановки, ночлег. Мы знали, что чем ниже на юг (по направлению течения реки Кана — это выходило не «ниже», а «выше»), тем наша переправа могла быть совершена более спокойно, но, во-первых, перед нами шли какие-то части, по-видимому, знавшие обстановку лучше нас; эти части имели ту же с нами цель — переправу через Кан; во-вторых, нам после «ледяного перехода» не улыбалось добровольное углубление в безызвестную тайгу.

Итак, на завтра снова «понужай», но предварительно надо было сделать два неотложных дела: выяснить, хотя бы в грубых чертах, в каком порядке мы закончили наш «ледяной переход», а во-вторых, попытаться передать нашим «союзникам» все то, что нас обременяло, т. е. больных и раненых, жен и детей…

Все наши части прошли сравнительно благополучно по Кану: десятка два брошенных лошадей да столько же обмороженных людей. Ни одного добровольца мы на льду Кана не оставили[198].

На линии ж[елезной] д[ороги] всех нас поразила беднота населения, там, в тайге, видимо, живется сытнее, а может быть, здесь население большей частью служилое… или союзники пощипали и поклевали достаточно. Не знаю, но факт примечательный и так нас поразивший, что некоторые начальники просили завтра идти несколько, правда, кружным путем, но зато по району сытному…

Это были — генерал Бангерский со своими «уфимцами» и Барышников с частями 3-й армии; последний привык идти на отлете за время своих скитаний по кузнецким дебрям… и сытно, и квартира всегда обеспечена…

Оба начальника несколько западнее станции Клюквенной вышли на тракт переселенческий, идущий от ж[елезно]д[орожной] станции Камарчага через Баджей на реку Ману. Тракт был, спорить не приходится, очень удобный для движения, но ведь весь этот район почитался, и чехи нас предупреждали и заверяли, разбойничьим, насыщенным шайками разных формаций и силы, отчаянных сибирских таежных партизан. Это не были «любители только пограбить», а были, по хорошо нам известным причинам, «мстителями» за те бесчисленные усмирения, грозные и кровавые, которые были записаны на скрижалях местного крестьянства как требующие отмщения. Этим «мстителям» было море по колено — они жаждали мести и крови за кровь. Кто их именно усмирял, в эти детали партизаны входить не были склонны — поляки, чехи или «колчаки» — всех стригли под одну гребенку. Теперь ободренные нашими неудачами под Красноярском все эти банды (интересно: они нас также звали — «банды Колчака»…) выжидали удобного момента, чтобы затянуть то кольцо-петлю, которую они уже давно нам приготовили. Когда, на виду почти всего Красноярска, впереди нас идущие наши части проследовали в свое время на восток, все партизаны, хотя и не объединенные общим командованием, а только одной идеей (если жажду мести и крови можно вообще называть — идеей) — ринулись было за ними по пятам. Цель их была ясна: поставить наших между молотом и наковальней, т. е. припереть к Кану, унизанному такими же не знающими пощады партизанскими отрядами, и бить с верным расчетом по их тылам, завершив наконец долгожданное окружение… Но все эти хитроумные планы были разрушены нашим внезапным появлением с севера: мы, не подозревая всего значения нашего невольного маневра, резали все пути от Красноярска к верхнему и среднему Кану и не дали возможности не только соединиться, но и просто связать свои действия партизанам Красноярска и Канска. Вот почему на высказанные нами генералу Бангерскому опасения, что его будут, по всей вероятности, сильно беспокоить партизаны, генерал ответил, что ближе пятидесяти верст ни одного партизана. Все же ореол вокруг нашего имени был силен и внушал большое к себе уважение, если не сказать страх: партизаны решили лучше нас не припирать к стене, а время от времени давать возможность просачиваться на восток; все, что было у нас слабого, уже отсеялось в пути, и главная масса откололась под Красноярском (тысяч около двадцати, не менее), этого не могли не знать партизанские воители, а потому иметь дело с отжатым боевой страдой и походными невзгодами элементом ни у кого вкуса не было. На ночлеге случайно встретились с генералом Дашкевич-Горбацким: он снова шел как пассажир, очевидно, за время похода не пришелся ко двору и должен был покинуть бывших сподвижников покойного Гривина. Об этом в свое время сообщал генерал Вержбицкий, своей властью сменив прекрасного, но не подходящего к физиономии своей части генерала: Дашкевич до мозга костей был гвардейский офицер со всеми хорошими и дурными качествами этой разновидности нашей царской армии; кроме того, он был польского происхождения, что вдвойне делало его чуждым массе наших добровольцев, с которыми ничто его не связывало, почему они так безболезненно и расстались. Почему бы ему не присоединиться к своим польским сородичам, стоящим здесь же, на станции, в поездах и находящимся в значительно лучших условиях, нежели мы, грешные… А впрочем, быть может, мы переоцениваем выгоды их положения: ведь теперь, когда мы догнали хвосты эшелонов союзников и, надо надеяться, скоро их обгоним, некому будет прикрывать их от возможных и весьма вероятных ударов красных. Во всяком случае некоторую выгоду мы уже получаем: нам не надо опасаться советских войск, которые вряд ли решатся нас теперь преследовать вплотную, оставив сзади или же на фланге союзные части. Теперь главный наш враг — это партизаны, которые равно будут щипать и нас, и эшелоны союзников…

От поляков мы узнали новости: первая — между поляками и советскими частями были крупные столкновения, и самое неприятное и неудачное для польского оружия было на станции Тайга, когда часть польских эшелонов вынуждена была положить оружие