Читать «Власть и решение» онлайн

власть ясна необходимость объективировать решения, отрицая их характер как субъективных притязаний на власть и сохраняя принцип социальной дисциплины на максимально широкой теоретической основе.

Переплетение бытия и нормы, то есть притязания на власть, на уровне «истинного» бытия и различение между бытием и видимостью, стоит только человеку покинуть этот уровень, образуют два взаимодополняющих аспекта объективированного решения как картины мира, которая стремится к созданию всесторонне организованного целого. Однако картина мира есть такое целое лишь с точки зрения субъекта решения, а извне (будь то в перспективе другого решения или по отношению к объективно существующему) оно должно представать перед глазами как необходимо ограниченное поле воззрений и идей конечного субъекта. В самом деле, объективированное решение представляет часть объективного бытия, схваченную в перспективе соответствующего субъекта, как целое par excellence[41], благодаря чему оно стилизуется под выражение взглядов или интересов всего данного коллектива или даже всего человечества. Механизм объективации решения в конечном счете рассчитан на то, чтобы прикрыть, насколько это возможно, конкретную зависимость своего содержания от специфики и частных судеб своего субъекта, чтобы именно путем прикрытия или отрицания неповторимой индивидуальности его экзистенциальных и исторических корней претендовать на истину и обязательность своего выполнения. Таким образом, частное раздувается до общего, а часть возвышается до целого. Однако то, что кажется дерзостью с точки зрения логики, в полемическом отношении абсолютно необходимо. Ибо только на основе связного целого могут быть даны ответы на конечные вопросы, то есть на такие вопросы, которые связаны с легитимацией притязаний на власть посредством конечных аргументов и оценок, и только отвечая на конечные вопросы, картина мира становится неуязвимой для любых полемических выпадов, выискивающих в ней возможные лакуны для доказательства ее практической непригодности. В силу изначальной связи картины мира и жизненной ориентации ни одна картина мира не может выдержать полемику в долгосрочной перспективе, если она не способна ответить на конечные вопросы, то есть не способна дать конечную ориентацию. Тем не менее субъект решения должен оставить за собой право решать, каковы «действительно» окончательные вопросы; поэтому она не обязана отвечать на конечные вопросы врага, но может позволить себе делать это безнаказанно только в том случае, если ей удалось посредством создания своего собственного автаркического идеального целого сместить весь уровень мировоззренческой постановки вопроса и, таким образом, сделать конечные вопросы врага бессмысленными или нерелевантными. Ссылка на формулировку конечных вопросов и ответы на них позволяет также при необходимости решить отдельные проблемы и задачи. Смысл и ценность различных компонентов мира возникают только из их интеграции в целое, стоящее под знаком нормативной установки или притязания на власть субъекта решения и как бы полностью пронизанное им; в результате это притязание на власть косвенно становится стандартом, по которому измеряются индивидуальные вещи и частные экзистенции. Аспекты мира, противоречащие prima vista[42] смыслу целого или притязаниям субъекта решения на власть, обезвреживаются их отнесением к соответствующему уровню целого и соответствующим истолкованием, а именно понимаются как подтверждение (по меньшей мере от обратного) смысла целого. Тем самым видимость упраздняется внутри целого на основании критериев, обеспечиваемых «истинным» бытием, или же просто разоблачается как таковая. А стало быть, идея целого оказывается той необходимой рамкой, в которой только и может развернуться многомерная игра между бытием и нормой, то есть притязанием на власть, а также между бытием и видимостью.

Описанную выше формальную структуру объективированного решения можно выделить во всех исторически известных комплексных коллективных и индивидуальных нормативных картинах мира. В своих базовых очертаниях она встречается уже в анимистической картине мира, но полностью сформировалась она в ходе развития классической эллино-христианской метафизики и мировых религий в целом. В неменьшей степени она характерна и для тех идейных образований, которые были задействованы в Новое время против той метафизики. Иными словами, слияние бытия и нормы или притязания на власть на уровне потустороннего в противоположность посюстороннему, а также различение бытия и видимости имеют место не только в теологическом описании природы бога в его отношениях с физическим миром и различными действиями дьявола, но и определяют внутреннюю логику таких понятий, как «природа», «разум», «человек» и «история». Ибо нормативная сторона этих понятий, связанная с притязаниями на власть, лежит за пределами непосредственного опыта, который опять-таки неизбежно низводится (и нередко от имени самого опыта) до посюсторонней видимости. Так что, например, современные нормативисты, говоря о «разуме», имеют в виду не мыслительную способность того или иного конкретного эмпирического субъекта, а потустороннее идеальное воплощение определенного образа мысли и установки, за правильную интерпретацию которого отвечают они и только они. «Человек» также не должен совпадать ни с каким конкретным человеком – не говоря уже о «тиранах», «серийных убийцах» или глупом соседе, – но быть тождественным лежащей вне опыта идее человека, которая служит источником прав и обязанностей; причем мифология отчуждения будет обеспечивать продолжение полемически целесообразной игры бытия (сущности) и видимости уже под знаменем секуляризма. Все эти теолого-метафизические и профанные объективированные решения в равной степени обращались к одним и тем же мыслительным структурам, потому что все они сталкивались с одной и той же проблемой, а именно с обоснованием норм или притязаний на власть с помощью конечных онтологических или антропологических аргументов. Ведь независимо от того, кто кому враг, кто нынешний правитель, а кто будущий правитель – любой, кто хочет иметь власть и осуществлять правление внутри организованного общества в долгосрочной перспективе, вынужден (хотя и в интересах своей собственной власти и правления) брать на себя определенные жизнеобеспечивающие, то есть нормотворческие функции, ссылаясь на уже известный нам (c. 69) принцип социальной дисциплины.

Кажущийся парадокс: враги ведут кампанию под знаменами одних и тех же мыслительных структур. На самом деле он легко разрешается, если научиться четко различать мыслительную структуру и содержание. Это означает, что различение посюстороннего и потустороннего, или бытия и видимости, есть структурный признак, присутствующий в каждом объективированном решении, хотя мировоззренческое содержание упомянутых концептуальных переменных в каждом случае различно. Каждое решение схватывает и определяет по-своему посюстороннее и видимость, потустороннее и бытие, каждое решение выводит из последних различные нормы и по-разному их оценивает, – эти существенные содержательные различия или даже противоречия вовсе не препятствуют тождеству их формальной структуры, хотя это тождество должно оставаться неосознанным для соответствующих субъектов решения, дабы они могли холить и лелеять свою веру в исключительную истину и объективность, которая позволяет совершать практические поступки, то есть веру в уникальность своей собственной картины мира. Весьма примечательно, что именно это бессознательное тождество их формальной структуры, в котором изначально заложена претензия на власть в виде различения посюстороннего и потустороннего или бытия и видимости, подталкивает решения к