Читать «Власть и решение» онлайн

неизбежно возрастать и, соответственно, будет усиливаться борьба за интерпретацию, порождая превосходную казуистику. Доверчивые рационалисты и вечно обманутые любители «Разума» имеют склонность жаловаться на то, что центральные понятия не имеют фиксированного и обязательного значения, что «слова потеряли свой смысл» и т. д. Относительно скрытого за этими ламентациями желания самим играть роль посредника или же законодателя в сфере понятий необходимо заметить, что некоторые понятия оказываются в фокусе полемики именно потому, что они являются (или могут стать) достаточно многозначными, чтобы представить спорящим сторонам общую арену для борьбы. Борьба предполагает не только противостояние, но и столкновение врагов на поле боя. Этот двойственный характер вражды прослеживается в соответствующих центральных понятиях, которые образуют спорную и именно поэтому общую точку отсчета. Как только некое понятие по различным социальным или духовно-историческим причинам становится доминирующим в языковом употреблении, никто не отвергает его в принципе, но толкует его со всех сторон таким образом, чтобы оно могло помочь тому или иному толкователю получить признание. Даже те, против кого изначально было обращено понятие и кто поэтому поначалу с ним боролся, после своей победы присваивают его и артикулируют свои притязания на власть теперь уже общепонятным и общеобязательным языком. Например, кто-то (уже) не против демократии или прогресса, однако имеет в виду «истинную» демократию и «истинный» прогресс. Такие общие фразы в который раз демонстрируют полемический смысл противопоставления бытия и видимости.

Стало быть, борьба за «истинную» интерпретацию – это борьба за успешное продвижение того или иного представителя данной интерпретации. При этом интерпретаторы не оспаривают объективное значение и универсальную значимость интерпретируемых понятий, а лишь перетолковывают их в своих интересах и, таким образом, стремятся поставить социальный авторитет объективной и универсальной значимости как таковой на службу собственных притязаний на власть. Так, все заявляют об объективности и общезначимости норм, потому что каждый оставляет за собой право представлять свои нормы как объективные и универсальные; даже те, кто в борьбе с врагом, который претендует на незыблемость норм, вынуждены при известных обстоятельствах указывать на их историческую относительность, всё-таки отстаивают собственные нормативные идеи hic et nunc[43], как если бы они не были относительными, причем поднятая на щит теоретическая относительность становится практически иррелевантной для собственного дела и нацелена только на поражение врага. Таким образом, допущение объективности и общезначимости высших понятий и норм всегда связано с сохранением монополии на интерпретацию допускающей такие вещи стороной. До сих пор не известно ни одного случая, в котором субъект объективируемого решения заявил бы, что хотя объективное и общезначимое действительно существует, однако его следует понимать в смысле врага, мыслящего иначе, а не по-своему. Предположение о существовании Единой Истины также обнаруживает возвышенные притязания на власть, о чем свидетельствует тот факт, что представитель этой гипотезы одновременно рекомендуется представителем указанной Единой Истины – еще бы, ведь невозможно знать о существовании Единой Истины, не имея никакого представления о ее содержании! Единая Истина, как и Единый Разум, здесь вынужденно совпадают со своей собственной истиной и своим собственным разумом. Вот так развертывается и достигает своего апогея неумолимая внутренняя логика объективированных решений.

Необходимость интерпретации норм и ценностей, – а именно тот факт, что они могут стать релевантными для конкретного случая только посредством соответствующей интерпретации, – сама по себе является доказательством того, что они суть объективированные решения и, следовательно, содержат притязания на власть. Как уже упоминалось (c. 68), драматизм фундаментальной амбивалентности социальной жизни как раз очень хорошо иллюстрируется нормами и ценностями – более того, нормы и ценности представляют сферу, где эта фундаментальная амбивалентность разворачивается par excellence: притязание на власть живет и работает в том, кто будто бы сдерживает ее ради самосохранения коллектива. Конечно, для жизненно необходимой, поддерживающей жизнь мифологии нормативизма, нормы и ценности стоят выше «слепого» инстинкта самосохранения или претензии на власть, они являются целями, к которым человек, укорененный в «животной» природе, volens nolens должен стремиться, и в то же время выступают как силы, которые должны обуздать природу. Однако отношение между инстинктом и нормой или ценностью будет неизбежно выглядеть совершенно иначе, стоит только предположить, что нормы и ценности позволяют жить вместе существам, имеющим совершенно определенные биологические свойства, что они (также) позитивно, а не (просто) негативно связаны с этими свойствами, то есть представляют собой их дополнение и дальнейшее развитие, а не просто их отрицание. Поскольку организованное общество основано на разделяемой всеми или, по крайней мере, уважаемой системе норм и ценностей, любой, кто хочет успешно заявлять притязания на власть в обществе и отстаивать их в долгосрочной перспективе, вынужден ссылаться на нормы и ценности, независимо от того, являются ли они доминирующими (в новой интерпретации) или же новыми. В этом смысле нормы и ценности образуют продолжение экзистенциальной борьбы в конкретной ситуации организованного общества. В той мере, в какой урегулированный образ жизни последнего основан на отказе от непосредственного и произвольного удовлетворения инстинктов со стороны его членов, а принцип социальной дисциплины интернализован, превозносится в смысле подвига и распространяется в смысле учения в самых различных форматах, притязания на власть могут осуществляться только от имени норм и ценностей, то есть лишь в той мере, в какой они проявляют уважение к принципам общественной жизни – уважение, конечно же, искреннее, поскольку власть может осуществляться только в обществе, – и тем самым создают и укрепляют впечатление собственного бескорыстия. Власть и мораль – или, в более общем смысле, «зло» и «добро» – генетически, а зачастую и функционально, отнюдь не так разнородны, как представляет нам ситуацию нормативистское противопоставление влечения и нормы или ценности. В перспективе этого противопоставления стремление к власти предстает как анормальное или как ничтожное, ибо внушается мысль, будто экзистенция поддается давлению темных влечений и иррациональных искушений, а добродетель и нравственность должны стать победой над ними. Эта точка зрения, однако, имеет очень мало общего с действительностью стремления к власти в организованных обществах по двум причинам: во-первых, потому что интериоризация принципа социальной дисциплины разрешает или навязывает маскировку и удовлетворение стремления к власти, которые не нуждаются в стремлении к прямому господству или его осуществлении и стилизуются под жизнь в соответствии с какой-то великой целью или даже мировым планом, причем экзистенция черпает свое чувство власти из той инстанции, с которой она отождествляет свою судьбу; а во-вторых, потому что даже прямое стремление к власти в условиях организованных обществ обычно может достигать прочного и устойчивого успеха только в обход безудержного «животного» удовлетворения инстинктов и в этом отношении – вопреки моралистически-нормативистскому представлению – почти не отличается от стремления к «добродетели». Путь к власти заведомо не совпадает с путем к гедонизму, и поэтому нормативисты ошибаются, предполагая на основании