Читать «Власть и решение» онлайн

вражде друг против друга, тогда как осознаваемое различие или противоположность их содержания служит средством оправдания и тем самым обострения вражды: так тождество мыслительной структуры способствует усилению содержательной противоположности. Иными словами, тождество формальной структуры решений означает, что любой, кто претендует на власть, должен опираться на определенные мыслительные структуры, такие как различие между посюсторонним и потусторонним; и содержательная противоположность возникает потому, что соответствующее конкретное определение потустороннего и потустороннего мира должно отличаться от такого же определения, принадлежащего врагу, чтобы оно могло служить оружием и одновременно символом экзистенциальной противоположности. Именно потому, что решения выражают притязания на власть, они должны различаться по содержанию не менее, чем экзистенциально различаются соответствующие им субъекты, – и именно потому, что они выражают притязания на власть, все они должны характеризоваться той формальной структурой, которая подкрепляет притязания на власть вообще и как таковые. Между общностью формальной структуры и противоположностью содержания существует необходимая связь, поскольку и то и другое вместе артикулирует две взаимосвязанные потребности в борьбе за осуществление притязаний на власть. В историко-социологическом отношении логическая переменная «общность формальной структуры» означает не что иное, как тот элементарный факт, что несколько субъектов одновременно предъявляют претензии на власть, воплощая в жизнь многообразие содержания принимаемых решений. Источником этого содержательного многообразия являются вражда и борьба, а источником вражды и борьбы являются одновременные притязания на власть нескольких субъектов, что выражается в общности формальной структуры соответствующих им решений. Поскольку враги должны разделять одну и ту же вражду, они также должны иметь одну и ту же структуру мышления. А поскольку они, как враги, экзистенциально различны, они должны исповедовать разное идейное содержание.

Благодаря своей объективации решение предстает голосом надличностной, остающейся вне всяких подозрений инстанции, которая обнажает суть вещей и указывает правильный путь; субъект же решения берет на себя роль посредника и исполнителя истин и заповедей, которые возвещает этот голос. В полном соответствии с законом социального дисциплинирования, который не позволяет индивидуальным экзистенциям (открыто) игнорировать определенные принципы, хотя бы номинально обеспечивающие коллективное самосохранение, субъект решения выступает здесь как благочестивый слуга верховного господина, а значит, в конечном счете также и общего блага, зависящего непосредственно от степени подчинения коллектива этому господину. Несмотря на всю свою скромность (как правило, более или менее искреннюю ввиду интериоризации этого принципа), субъекту решения тем не менее приходится всеми доступными ему средствами претендовать хотя бы на одно исключительное право для себя, а именно право интерпретировать голос господина, которому он должен служить, непреложным образом, подобно тому как сам этот голос считается общеобязательным. Бескомпромиссное притязание или защита исключительного права на интерпретацию обнажает фактический, то есть субъективный характер инстанций, на мнимую объективность которых ссылается заинтересованный субъект. После того как решение объективировано, акт или процесс принятия решения происходит, так сказать, заново, причем субъект уже открыто заявляет о себе как субъект, только на этот раз уже в форме акта или процесса интерпретации. Субъективно-децизионистский характер якобы объективных, надличностных инстанций проявляется, с другой стороны, в том, что ни одна из них не может стать практически действенной и релевантной в состоянии автаркичной теоретической чистоты (чего, впрочем, действительно трудно достичь), но всегда только в интерпретации конкретного субъекта. Интерпретация происходит в конкретной ситуации по отношению к конкретным друзьям и врагам и определяет конкретные права и обязанности. Правитель – тот, кто способен интерпретировать якобы объективные инстанции непреложным образом. Окольным путем своих интерпретаций правитель получает в распоряжение нормы и идеалы, находящиеся на уровне «истинного» бытия, и опознается в качестве правителя именно по тому признаку, что один способен на «тактические» или «вторичные» преступания норм ради сохранения «субстанции» этих самых норм и, кроме того, сам решает вопрос о степени и длительности отсрочки осуществления идеала во имя этого самого идеала. Однако нам прекрасно известно, почему эта отсрочка должна носить продолжительный характер: признание того, что идеал уже вполне осуществлен, элиминирует врага и тем самым делает собственное господство излишним. Впрочем, существует предустановленная гармония между ответственностью правителя за интерпретацию и структурой объективированного решения. Ведь эта структура стоит под знаком различения потустороннего и посюстороннего мира, бытия и видимости, а нынешний или будущий правитель легитимирует себя как раз в качестве посредника между двумя уровнями картины мира, творцом или представителем которой он сам является. Таким образом, сознание того, что он служит потустороннему, частично дополняется и частично компенсируется элитарным сознанием в отношении этого мира и всех тех экзистенций, которые прозябают в посюстороннем царстве видимости. Без потустороннего мира, без царства «истинных» норм и идеалов не будет ничего, что можно было бы интерпретировать для других, а значит, не будет ни элитарного сознания, ни претендующего на объективность оправдания этого сознания.

По этой причине определяющие для уровня потустороннего мира понятия, понятия, задающие стандарт для сублимированной или объективированной артикуляции притязаний на власть неизбежно остаются расплывчатыми, так что как бы сами собой взывают к интерпретатору. Их расплывчатость, однако, является не просто следствием фундаментальной потребности нынешнего или будущего правителя выступать в качестве единственного толкователя. В неменьшей степени она есть результат параллельного стремления приписать им обязательность, представляя их как наиболее всеобъемлющие с точки зрения содержания и как наиболее общие логически, дабы из них можно было вывести объяснения различных компонентов мира или же инструкции, относящиеся к конкретным действиям в каждом конкретном случае. Потому что субъект решения связывает с высшими понятиями, составляющими ось возникающей из решения картины мира, некий двойной путь. При построении картины мира один путь ведет от субъекта к высшим мировоззренческим инстанциям как окончательным кристаллизациям его усилий установить всеобъемлющие, объясняющие мир и общезначимые нормативные константы для собственной ориентации; здесь эти инстанции всё еще представляются делом субъекта, его экзистенциальной напряженности и поиска. Однако после создания картины мира начинается второй путь, который ведет вниз от высших инстанций к субъекту решения, так что их происхождение уже выпадает из его поля зрения, и субъект лишь (косвенно) находит дорогу обратно к господству над этими инстанциями посредством своей интерпретационной деятельности. Таким образом, интерпретационная деятельность восполняет ту неопределенность, которая неизбежно возникала при построении всеобъемлющей картины мира, снабженной полемическим потенциалом идеи целого. Интерпретационная деятельность и борьба субъекта за интерпретативную монополию обязательно получают дополнительное значение, когда содержание решения облекается в понятия, находящиеся на вершине не только в его перспективе, но и в перспективе других, а именно враждебных решений. От конкретной ситуации и ключевой для нее полемической констелляции напрямую зависит, будет ли решение разрабатывать свой собственный понятийный аппарат или же примет уже существующий, дабы подладить его под властные притязания субъекта решения. В этом последнем случае расплывчатость высших понятий будет