Читать «Власть и решение» онлайн

угрызения совести и борьбу с собой в тех случаях, когда объяснения и действия более или менее отличаются друг от друга. Через публичное провозглашение идей и принципов субъект устанавливает символические вехи для своего экзистенциального курса, защиты своей идентичности и своего основного решения. Практическое же применение тех или иных идей и принципов играет второстепенную роль, тем более что полнота, непротиворечивость или правильность этого применения в основном остается вопросом интерпретации. С этой точки зрения становится понятным одно хорошо известное явление: когда кто-нибудь проповедует любовь или категорический императив ex cathedra[44], а его конкретное поведение в критических случаях оказывается жалким и неподобающим – по крайней мере не намного лучшим, чем поведение других людей, которые подобных вещей не проповедуют. Конечно, моралисты и нормативисты делают всё возможное, чтобы либо умалчивать об этих и подобных явлениях, либо вовсе отрицать их теоретическую значимость. При этом, однако, они невольно подтверждают правильность нашего анализа, ибо, игнорируя конкретные действия и личную мораль «мыслителя» при анализе его «философии» и т. д., они довольствуются символически-ритуальным актом, заключающимся в провозглашении идей и принципов, и таким образом фактически ставят этот акт выше практического применения содержания слов. Более того, делая вид (или желая делать вид), что они eo ipso более нравственны, чем другие люди, не желающие быть как они, моралисты отдают приоритет символическому и конфессиональному (Bekenntnisshaftes).

Полемическая природа «духа» обусловливает и формирует самопонимание самого «духа», выраженное в дискуссиях о его характере. Как уже отмечалось (с. 99), нормативистское отрицание полемической природы «духа», имеющее своей целью сделать объективацию решений убедительной для внешнего мира, мотивировано полемически. Это означает, что в нормативистском мышлении самопонимание мышления никоим образом не совпадает с тем мыслительным механизмом, которому следует это самое мышление, когда оно собирается вообще определить мышление или артикулировать свое самопонимание. Иначе говоря, предпосылкой для понимания характера нормативистского мышления остается различие между действительным функционированием мысли и ее дефиницией, каковая дается на фоне решения, которое хочет быть объективным. Различные нормативистские тенденции могут по-разному определять мышление, но все эти определения имеют под собой одинаковую установку и структуру мышления. Это возвращает нас к уже обсуждавшейся (c. 83) проблеме формального тождества мыслительных структур при различном содержании мысли. Мы констатировали, что способ, которым определяется мышление, не относится необходимо к его собственной действительной природе и функционированию, и предлагаем в этом свете рассматривать многовековой философско-богословский спор о том, что в области духа первично – мышление или воля. Решение в пользу того или иного варианта было полемически мотивировано в том смысле, что речь всегда шла об утверждении определенных содержательных положений с очевидными практическими последствиями – положений, скорее символически, нежели логически связанных с приматом мышления или воли (кстати, выдавали ли их за продукцию первых или вторых, ex negativo зависело от отношения противника к этому вопросу). Учитывая полемическую мотивацию и функцию таких споров, принимать их за чистую монету для научного исследования чревато ошибками. Тот, кто отстаивает мысль и разум, не становится eo ipso «разумным» и подчиняется воле (читай: притязаниям на власть) не меньше, чем теоретический защитник последней, который, в свою очередь, вынужден пользоваться мыслью хотя бы ради доказательства примата воли, опровергая логическими средствами аргументы тех, кто думает иначе. Вопреки фактическому слиянию познавательных и волевых функций на всех уровнях живущей социальной жизнью экзистенции (с. 46) философско-богословская традиция в целом придерживалась (неважно, при каких обстоятельствах и в каких классификациях) противопоставления мышления и воли, потому что это позволяло провести четкие полемические разделительные линии, за которыми можно было выстроить все виды аргументативной артиллерии. А воинствующие децизионисты противопоставляли «чистому» мышлению с его «абстракциями» живую экзистенцию, тем самым просто переворачивая с ног на голову иерархию «рационалистов» (или карикатуру на них) и доводя полемическое противопоставление обеих позиций до крайности.

Дискуссия о рационализме и иррационализме, равно как и связанный с ней спор о том, что первично, мышление или воля, вращается вокруг вопроса о природе и функции «духа» (Geist) и рождает самые разные версии его самопонимания, притом в зависимости от мишени меняется направленность полемики. Что же касается рационалистов, то свою полемику они организуют и ведут, символически связывая содержательные тезисы, в которых отражаются и конкретизируются их притязания на власть, с тем, что они называют «разумом» (Vernunft), так чтобы эти тезисы можно было представить как прямое логические эманации из «Разума». Некоторые тезисы даже на уровне своих определений содержат привязку к этому «Разуму», из чего делается вывод, будто всякий несогласный с этими тезисами вообще отвергает рациональное мышление как таковое или, по крайней мере, не способен следовать ему с необходимой строгостью, и за всем этим, естественно, стоит допущение интеллектуальной неполноценности противника. Иными словами, рационалисты пытаются монополизировать мышление как таковое in toto, утверждая, будто бы простого использования мышления (конечно, в случае если оно логически безупречно) достаточно для обоснования правильности содержательных тезисов, которые произносятся от их лица. Это неявное отождествление формы и содержания мысли следует считать полемически полезным заблуждением. В действительности же логически безупречная аргументация и ответы на вопросы по существу совершенно не связаны друг с другом, то есть одна и та же форма логической аргументации неизбежно приводит к различным содержательным результатам при различных содержательных предпосылках. Связывая тот самый рационализм в смысле логически безошибочного употребления мышления исключительно с определенным (пусть даже различающимся) содержанием, рационалисты всех мастей оказываются глухи к той простой мысли, что рационализм, если он вообще претендует на «ясность и отчетливость», может быть только формальным, то есть может означать только логически правильное использование аргументативных средств для объяснения или обоснования идеологического решения. Аргументация может иметь место только внутри организованного мира и быть представлена субъектами, обладающими идентичностью, то есть она выстраивается на базе уже принятого решения, каковое в основе своей лежит за пределами аргументативного разума, но в то же время с помощью последнего должно быть рационализировано или объективировано и тем самым приобрести эффективность. В качестве ответа на предельные вопросы основополагающее решение может быть сформулировано только как претензия на власть, хотя рационалистическая привязка разума как такового к конкретному содержанию направлена на доказательство того, что (соответствующее) базовое решение якобы является не притязанием на власть, а естественным результатом рационального механизма мышления. Независимость базового решения от логических средств мышления, используемых при его собственном обосновании, проступает наружу в одном простом факте: несколько различных или даже противоречащих друг другу основных решений рационализируются с помощью одного и того же набора логических средств и процедур. Ввиду своей независимости от логических средств мышления основное решение остается иррациональным, даже если оно торжественно исповедует свою приверженность разуму, в связи