Читать «Власть и решение» онлайн

перестановку (реальных) экзистенциальных и (номинальных) теоретико-логических приоритетов, то строительные блоки, то есть отдельные содержания и частные тезисы этой самой структуры суть прицельные ответы на более или менее важные вопросы в рамках объективированного(ых) решения(й) противника(ов). В фокусе внимания всегда находится один предмет разногласий, и он представляет собой символическое обобщение общеэкзистенциальной и в то же время теоретически-объективированной оппозиции; нередко он дает повод к осознанию этого противоречия и, таким образом, образует исходный пункт для систематического, обобщающего мыслительного усилия. Поскольку экзистенциальное противоречие осознается в обход теоретического спора, возникает впечатление (адекватное и соразмерное самопониманию субъекта решения, стремящегося к объективации), будто здесь мы имеем дело с «чисто» теоретическим спором, который выходит за рамки прозаических интересов и прозаических притязаний на власть. Однако это впечатление основано на фикции, о чем свидетельствует тот факт, что отдельный спорный вопрос, как только возникает серьезная угроза (Ernst wird), сразу разветвляется на несколько, так что в конечном итоге с обеих сторон, конкурирующих на теоретическом уровне, начинают нагромождаться масштабные мыслительные структуры, которые завершаются мировоззренческими и практико-моральными требованиями, уже исключающими всякое посредничество. Лишь в экзистенциально релевантной теоретической полемике до конца продумываются отдельные идеи и термины, только тогда выявляется их конкретный смысл. Правда, это происходит не так, что ведется некая дискуссия, а «единственная истина» выявляется посредством диалектики полемизирующих сторон; смысл как раз в том, что затруднительное положение (Zwangslage), в котором внезапно или постепенно оказываются полемизирующие стороны, приводит к нагружению задействованных идей и терминов окончательными оценками и взываниями к долгу. Таким образом, оказавшись перед лицом чрезвычайной ситуации, идеи и концепции, с которыми работает теория, приобретают всё более широкое истолкование, так что в конечном итоге перерастают в организованные картины мира или как минимум сливаются с ними. В вынужденной ситуации полемики идеи и понятия приобретают идеологическое содержание и символическую силу. То, что можно назвать концептуальной структурой в противоположность простому понятию, есть не что иное, как сгущенная внутренняя логика определенного отношения к принятию решений. Концептуальная структура как бы подытоживает аргументы, которые ранее развивались в ходе полемики. Следовательно, она раскрывается как структура, если мы схватываем то или иное понятие в его полемической функции и наблюдаем за его работой при выполнении этой функции. Понятие всегда становится конкретным в противопоставлении (своему) противоположному понятию. Иными словами, для того чтобы простое понятие стало понятийной структурой, оно должно прийти в движение и обрести форму в этом движении, получив экзистенциально релевантные импликации и коннотации. Изолированное, неподвижное понятие, то есть не имеющее противоположных понятий, также не имеет формы и структуры, его беспартийность означает вместе с тем и его аморфность.

Решающий момент, связанный с присутствием и влиянием полемического начала в построении теоретических структур, самым ярким образом проявляется в ситуации (кстати, довольно часто встречающейся), когда полемические следствия опережают логические выводы. В этом случае стремление всесторонне опровергнуть теорию противника порождает противоречия внутри собственной позиции, которые, однако, либо игнорируются, либо принимаются в расчет для достижения полемической цели. Выбор между полемическим и логическим следствием становится неизбежным, когда мировоззренческое решение противника содержит различные аспекты, идеологически дополняющие друг друга, но логически трудно согласуемые между собой. Поскольку эти аспекты так или иначе служат тому, чтобы подкреплять притязания врага на власть, их атакуют столь же открыто и безотлагательно; но поскольку с логической точки зрения они не согласуются друг с другом, то борьба с ними, ведущаяся одновременно, будет неизбежно порождать логически противоречивые мыслительные построения, а именно, доводы против одного аспекта враждебной позиции не смогут сочетаться с доводами против другого как раз из-за логического несоответствия между этими двумя аспектами. Таким образом, на стороне сражающегося, как и на стороне его врага, возникает такая же двухмерная, логически шаткая, но полемически когерентная мыслительная структура, хотя и с противоположными знаками. Следовательно, в силу предпочтения полемической последовательности логической последовательности, все логические проблемы противника непреднамеренно перенимаются враждующей стороной. Однако, поскольку логическая последовательность и единство вообще-то выгодны и с полемической точки зрения (именно поэтому все стороны и субъекты, принимающие решения, хотя бы внешне стараются их сохранить), следует предположить, что фактический отказ от них имеет веские причины. Прежде всего, факт заключается в том, что примат полемических следствий влечет в конечном счете присвоение враждебной мыслительной структуры под обратным знаком (то есть с противоположным мыслительным содержанием). Этот факт указывает (в свете уже обсуждавшегося (c. 84) отношения мыслительной структуры и мыслительного содержания к вопросу о власти) на то, что существует первичная связь между логическим противоречием и претензией на власть, каковая неизбежна, пока заинтересованные стороны желают одновременно выдвигать претензии на власть: ведь если бы одна сторона продолжала раскрывать логическое противоречие другой, ей пришлось бы отказаться от своих притязаний на власть, чтобы довольствоваться ролью наблюдателя.

Почему невозможно в принципе избежать логического противоречия, по крайней мере во всех универсальных теориях человека и мира, становится более понятным, если вспомнить о двояком положении врага в картине мира (c. 79): враг должен быть уничтожен на идеальном уровне картины мира, но в то же время его окончательное уничтожение на уровне реальности будет постоянно откладываться до момента устранения господства представителя и интерпретатора данной картины мира. Соответственно, мировоззренческая позиция, выступающая с социальными претензиями на власть, должна одновременно объяснять зло и страдания (указывающие на действие врага) и давать перспективу спасения, а значит, колебаться между пессимизмом (постоянное активное присутствие врага или зла) и оптимизмом (уверенность в его грядущей гибели). Когда борьба идет на два фронта, эти логически несопоставимые аспекты должны приводить к возникновению мыслительных образований, которые при одинаковой формальной структуре будут содержательно разделены на две стороны. Эти две стороны в силу своей противоположной полемической направленности обязательно будут логически противоречить друг другу, и тогда мы скажем: полемическое следствие превосходит логическое. Приведем пример из интеллектуальной истории. В христианской антропологии человек как образ и подобие Божие представляет собой обратную сторону человека как виновника и в то же время жертвы грехопадения. Если богоподобие является залогом будущего спасения человека, то указание на его греховность служит обоснованию необходимой дисциплины под церковным надзором; и пусть санкции принимаются в отношении предполагаемой греховности, в конечном итоге правдоподобно объяснить дисциплинарные меры и утешить человека можно лишь вселив в него надежду на спасение. Сотворенность по образу Божию и греховность человека, хотя и вряд ли логически совместимые друг с другом, тем самым внесли весомый вклад в обоснование притязаний церкви на образование и власть. Профанное Новое время и прежде всего атеистическое крыло Просвещения боролись с обоими аспектами христианской антропологической схемы: богоподобие устранялось (полным) включением человека в законы природы, а греховность заменялась оптимистической оценкой имманентных нравственных