Читать «Власть и решение» онлайн

способностей человека. Поскольку эти два аспекта просветительской антропологии повернулись против двух логически несопоставимых сторон богословского понимания человека, они также не могли избежать внутреннего противоречия. В самом деле, едва ли можно согласовать друг с другом взгляд на человека как на простой фрагмент природы, бессмысленный сам по себе, с разговорами о морали, которые ничего не стоят без гипотезы о свободе воли. Таким образом, полемические следствия из антитеологической (нормативистской) позиции оказываются важнее и сильнее их логической связности. Тем не менее логическое противоречие было неизбежно и необходимо с обеих сторон для оправдания соответствующих притязаний на власть. Подобно тому как тезис о сотворенности по образу Божию и греховности поддерживал притязания церкви на власть, так и Просвещение указывало на господствовавшее до того момента «мракобесие», чтобы продемонстрировать необходимость образования и, таким образом, заявить собственные притязания на лидерство, в то время как само допущение о необходимости воспитания неиспорченной человеческой природы не могло не ставить под вопрос смысл воспитательных усилий. Логическая амбивалентность служила, с одной стороны, для того, чтобы указать на факторы, стоящие на пути к спасению (тем самым возвысив и узаконив задачу воспитателя), с другой стороны, чтобы поставить вне всяких сомнений обязательность и даже неизбежность спасения, что опять-таки подчеркивало роль вождя. Этот пример особенно ясно показывает, почему полемические следствия всегда берут верх над логическими, хотя ту же самую игру можно наблюдать в бесчисленных вариациях на примере теоретических дискуссий, социальная значимость которых, конечно же, не идет ни в какое сравнение с первыми.

Как уже говорилось выше (c. 52), историчность решения состоит в его оформлении по отношению к конкретному данному противнику. Применительно к объективированным решениям, маскирующимся под систематические теории, это означает, что подобные мыслеобразования не являются результатом некой встречи «с самими вещами», увиденными, так сказать, впервые, девственным взглядом, а вытекают из положительного или отрицательного отношения к уже существующим взглядам на «вещи». Наконец, что не менее важно, теории представляют собой инверсии и модификации других теорий или новые комбинации их компонентов; открытие и оценка новых эмпирических или интеллектуальных данных также производится ради дискуссии с конкурирующими теориями и адаптируется к потребностям этой дискуссии. В этом смысле теории изначально возникают и оформляются не на первичном уровне «вещей», а на вторичном уровне интерпретации «вещей» и их символических обозначений, уже содержащих интерпретацию. О том, насколько вообще генезис теорий поддается реконструкции, можно судить по тому, что решающую роль в нем играет изучение их авторами воззрений других теоретиков, которые работали в той же области в прошлом или работают в ней сейчас. Если этот фундаментальный факт часто упускается из виду или вытесняется на периферию сознания, то причина этого не только в том, что полная реконструкция обыденной или изощренной повседневной жизни теоретика и всего содержащегося в ней материала для размышлений вряд ли возможна в ретроспективе (тем более что заинтересованный человек способен, как правило, лишь описать свою собственную теорию в упрощенной и обязательно логизированной ретроспективе). Есть и другая причина, а именно глубоко укорененная, связанная с самосознанием рода вера в автономную творческую силу «духа», которая подпитывает представление о новаторских теоретических начинаниях, возникающих якобы ex nihilo и позволяющих как-то по-новому взглянуть на мир. Соответственно, интеллектуальная история устроена так же, как и любое другое решение; по сути, мы имеем дело с ориентирующей рамочной конструкцией (Orientierungsrahmen): в основе ее также лежит ряд обособлений (Absonderung), а «классики» служат краеугольными камнями или метками. В действительности же эти «классики» представляют собой прежде всего самые полные описи (Inventar) своей эпохи, независимо от того, насколько оригинально они трактуют и организуют материал, который предоставляет эпоха, равно как и от того, насколько успешно они разрабатывают постоянно повторяющиеся, служащие парадигмой для притязаний на власть мыслительные структуры, что делает обращение к их творениям вполне естественным. Однако они мало чем отличаются от остальных, поскольку так же живут и работают на вторичном уровне интерпретаций и символов.

Символ возникает как устойчивая и наглядная референционная точка идентичности субъекта решения, и поэтому теория – постольку, поскольку она есть система символов – является воплощением всех попыток субъекта выработать ориентацию и занять некую позицию. Такой субъект будет располагать продуктивной в теоретическом отношении идентичностью или, по крайней мере, путем создания символов сможет достигать такой идентичности. Тем самым субъект остается сущностно связанным со своей теорией, а убедительность его теории в его собственных глазах ничем не отличается от убедительности его собственной идентичности. Если идентичность теоретика в качестве теоретика заключается в сумме его высказываний по поводу интересных ему теоретических позиций, то духовная физиогномика определенной эпохи будет складываться из суммы более или менее синхронно высказанных рядом теоретиков позиций по поводу центральных проблем или понятий, которыми очерчивается общее для всех враждующих сторон поле борьбы в конкретной ситуации той или иной эпохи, поскольку борьба ведется именно вокруг их интерпретации, за их утверждение или опровержение. Ввиду того факта, что теории складываются на вторичном уровне символов и интерпретаций, теоретические дискуссии представляют собой ансамбль частично пересекающихся и иногда отклоняющихся позиций, которые, в свою очередь, возникли благодаря обработке, конверсии или причудливому переплетению предданных величин (то есть таких, которые, как уже было сказано, находятся в фокусе внимания и служат отправной точкой для борьбы за интерпретацию) ради достижения определенного эффекта. Эти предданные величины (vorgegebene Grosen) составляют концептуальную ось дискуссий и трактуются в смысле того или иного базового решения, что сопровождается процессом кристаллизации структур, которые противопоставляются другим структурам и получают возможность конкурировать с ними. А поскольку предданные фундаментальные величины количественно ограничены (в противном случае они не могли бы стать местом встречи друга и врага), то и число их основных комбинаций – при всем разнообразии в деталях – остается ограниченным; это приводит к относительному идеологическому единству, которое до известной степени дает нам право говорить о «духовном» облике одной определенной эпохи в отличие от «духовного» облика другой.

В этой игре перестановок и комбинаций случается так, что противоположные базовые решения представляются теоретическими набросками, сходными по форме и структуре и различающимися только знаками: что «хорошо» для одного, оказывается «плохим» для другого. Здесь имеет место отрицательное соглашение между врагами, что делает непримиримость их основополагающих решений тем более очевидной. Переворачивание позиции противника с ног на голову (например, подмена монистического материализма монистическим спиритуализмом или монизма дуализмом и наоборот) демонстрирует повышенную готовность к борьбе и должно в принципе пониматься как символическое указание на таковую. Логика такова, что уже состоявшаяся инверсия в свою очередь незамедлительно опрокидывается, как только становится заметной существенная перестройка в области враждебной теории. В соответствии со своим символическим характером теории могут менять представителей и знаки