Читать «Власть и решение» онлайн

и современных теоретических концепций. И тем не менее всякая теория, взятая со стороны или задним числом, выглядит односторонней или асимметричной, и причина этого заключается в преимущественной концентрации ее на тех уровнях или вопросах, которые по ходу ее формирования привлекали к себе внимание теоретиков в той или иной конкретной ситуации. Именно потому, что всякая теоретическая деятельность – это не нечто абстрактное и вневременное, а конкретное экзистенциальное дело (одно среди множества других), она не будет распределяется одновременно и равномерно по всем мыслимым уровням (мыслимым по отношению к объективно существующему), но будет развертываться исключительно или преимущественно в той области, которая считается в конкретный момент особенно болезненной для врага или, другими словами, особенно подходит для конституирования идентичности теоретизирующего субъекта в сообществе всех других подобных субъектов. Хотя неизбежное расширение полемики после заявления претензий на власть в теоретической форме постепенно подталкивает теорию к универсальности, однако даже всеобъемлющие теории строятся с точки зрения исходного и ключевого для полемики вопроса. Если же последний в силу известных интеллектуально-исторических причин частично или полностью утрачивает свое значение или уже не представляет никакого интереса, то он автоматически перестает и давать теоретическую пищу для размышлений – совершенно независимо от того, исчерпаны его логические возможности или нет, «фальсифицированы» сформулированные в связи с ним тезисы или нет. Теоретические импульсы исходят только от того, что считается релевантным, а релевантным может быть только то, о чем говорят и что обсуждают. Не существует объектов, теоретически плодотворных (или бесплодных) по своей сути, и поэтому теоретическая рефлексия не фиксируется ни на одном объекте навсегда (хотя некоторые ключевые слова сохраняются очень долго, но через определенные промежутки времени они наполняются новым содержанием и сохраняются только потому, что за долгое время приобрели большую символическую силу), а новым, поднимающим голову субъектам приходится как-то обозначать свои решения и идентичности (в том числе), по-новому расставляя свои приоритеты в выборе новых теоретических объектов. И наоборот, если поколение тех, кто представлял ту или иную позицию, умирает, то все глубокомысленные и изощренные аргументы, накопленные представителями противоположной позиции, забываются в одночасье, пусть даже они заполняли собой целые библиотеки: ведь всё это якобы не касалось «предмета» (Sache), но было связано с врагом, а стало быть, становится совершенно бесполезным, как только враг исчез и против него уже не требуется применять оружие.

Чем больше самых разных полемических соображений, тем сложнее становится и мыслительная структура. Можно предположить, что многие теоретики уподобились бы оракулам, ограничившись провозглашением отвлеченных аксиом, если бы постоянно не чувствовали необходимость учитывать враждебные теории и не просто заявлять о своей позиции, а конкурировать с ними. Конкуренция заставляет реагировать на уже представленные аргументы и, таким образом, доводить до совершенства собственную аргументацию. Каждый аргумент порождает контраргумент, а пирамида аргументов заставляет строить другую пирамиду контраргументов. Поскольку теория выступает с претензией на всеобщность или универсальность, постольку она должна снимать все мыслимые возражения. Ничто так убедительно не показывает зависимость аргументации не от «предмета» (Sache), а именно от контраргументов врага, как тот факт, что уверенность в полном и правильном понимании «предмета» возникает только тогда, когда все аргументы враждебного теоретика опровергнуты. Непрерывная аргументационная борьба теоретиков друг против друга и сопутствующая ей отработка аргументации и логического аппарата в целом приводят к тому, что картина мира становится всё более и более рациональной, поскольку отдельные ее компоненты составляют предмет скрупулезных исследований и интерпретаций, которые должны выдерживать проверку на прочность. Причем эта рациональность необязательно должна предполагать рационализм в обычном смысле. Ведь «иррационалистическим» теориям тоже приходится рационализировать мир, давая объяснения и интерпретации отдельным явлениям и обстоятельствам, если уж они не хотят полностью уступать поле битвы «рационалистам». По мере усложнения теорий мышление всё более и более вовлекается в игру теоретических построений, так что в конце концов создается впечатление, что мы имеем дело с безусловным самостоятельным движением, приводящим к чисто логическим результатам на основе чисто логических процедур, – впечатление отнюдь не случайное, ибо оно вызвано стремлением объективировать принятое теоретическое решение. Иными словами, мышление может услаждаться сознанием своей логической самостоятельности потому, что облекается в теорию уже после того, как благодаря предварительной работе друзей и врагов она уже достигла известной степени сложности и абстракции и как бы приглашает развивать актуальную проблематику на еще более высоком уровне абстракции. Что нередко характеризует так называемых «великих мыслителей», так это способность задавать элементарные вопросы, находясь на пике абстрактного мышления, и тем самым обнажать их децизионистский характер, даже если решения приходится объективировать. Однако масса теоретиков рангом пониже работает в фиксированных рамках и игнорирует решения, на которых эти рамки основаны, чтобы спокойно предаваться игре под названием «кто придумает лучший аргумент» и безоговорочно верить в независимость (своей) логики. Оттого-то эти теоретики и воображают себя «парящими над» всяким децизионизмом – и на самом деле они не имеют к нему никакого отношения в том смысле, что ни разу не удосужились задать себе какой-либо окончательный вопрос (letzte Frage) или поставить себя перед лицом окончательных вопросов. Подобно тому как, по известному красивому выражению, заблуждение мелкой буржуазии состоит в том, что она думает, будто стоит выше всех классов, многочисленные мелкие буржуа духа, повернутые на «чистой логике», тешат себя иллюзией, будто они находятся над любым решением и над любым децизионизмом.

Но даже самые тонкие логические конструкции имеют смысл только с известной точки зрения и при определенных содержательных предпосылках, а если их поместить в иную теоретическую рамку, они тут же становятся нелепыми и бессмысленными. Общая мыслительная рамка (предполагаемая обычно по умолчанию) определяет смысл, функции и правила применения логических процедур, и эта мыслительная рамка всегда может быть сведена к нескольким простым предложениям, зачастую весьма банальным и обретающим видимость глубоких истин лишь после соответствующей логической экспликации. Это лишний раз подтверждает, что логическая сложность возникает при рассмотрении контраргументов, в то время как базовое теоретическое решение действительно может ограничиваться голой декларацией, более того, очень хотело бы ограничиваться декларацией, ибо именно она обозначает суверенную позицию непререкаемого правителя в некоторой сфере, после того как он заставил замолчать всех конкурентов и теперь может себе позволить изъясняться аксиомами. Чем сложнее общество и чем более автономен и обширен слой теоретиков в нем, тем сложнее сами теории. В относительно простых и однородных социальных группах, где отношения господства более или менее ясны, антагонизм удерживается в определенных пределах, а доля контраргументов соответственно снижается, теории имеют тенденцию принимать форму общих максим или изречений мудрецов (особенно если они имеют непосредственное отношение к социальному поведению). Но и для подавляющего большинства членов сложных обществ, которые переживают свою