Читать «Власть и решение» онлайн

решения и еще до применения любого разрекламированного метода позволяют увидеть его результаты; но для исследования как такового эти дискуссии имеют скорее второстепенное значение, которое вполне сопоставимо со значением дискуссий о поэтике для сочинения стихов. В лучшем случае методология просто описывает то, что на самом деле происходит в исследовании, а именно, как (или, скорее, сам факт того, что) делается выбор в отношении материала, возникают эвристические фикции и абстракции, строятся средние звенья и переходы и т. д. И тем не менее было бы ошибкой полагать, что общая формулировка таких правил существенно повлияет или даже улучшит их конкретное применение. Ведь решение о том, требует ли соответствующий конкретный случай применения именно этого правила, остается на усмотрение теоретика или исследователя, и не может существовать такого метода, который предусматривал бы все конкретные случаи и в то же время эксплицитно подводил бы каждый из них под то или иное правило. (Если бы такой метод всё же был найден, у нас уже было бы окончательное универсальное знание!) Разрыв между общей формулировкой и конкретным применением методических правил в каждом конкретном случае может быть настолько велик, что отсылка к одному и тому же методическому правилу, которое, однако, интерпретируется по-разному в зависимости от его применения к разным конкретным случаям, может давать разные с точки зрения содержания результаты. Иными словами, метод всегда нуждается в интерпретации – и это показывает, что апелляция к нему и к его объективности, которая eo ipso включает в себя и притязание на соответствующую монополию интерпретации, представляет собой средство объективации и, таким образом, усиления теоретических притязаний на власть.

Наконец, следует отметить, что рецепция и история воздействия «интеллектуальных» продуктов во многом стоит под знаком полемики. В пользу этого красноречиво свидетельствует ключевая роль, отводимая интерпретации, то есть конкретному интерпретатору как субъекту принятия решений с определенными претензиями на власть. Интеллектуальных деятелей прошлого и прежде всего «классиков» реактивируют в определенных конкретных ситуациях, чтобы, смахнув пыль с мастодонтов, поддержать от имени их авторитета актуальные взгляды и намерения, то есть актуальные притязания на власть. Почему для этой цели выбирается «классика»? Причина кроется не столько в возможно более высоком уровне их трудов (а это всегда желанный союзник), сколько в их многогранности и значимости, связанных с инвентарным характером наследия (с. 117). Различные стороны какого-то (классического) произведения могут быть одновременно востребованы несколькими конкурирующими субъектами только для того, чтобы затем снова распасться на разные фрагменты. Потребность в классических произведениях проистекает из удобства их использования в качестве опорных точек и ориентиров, к которым прибегают те, кто вовлечен в «духовную» жизнь, что позволяет им отчасти демонстрировать, а отчасти конкретизировать свою собственную идентичность. Это ведет к формированию партий и, таким образом, способствует четкой структуризации «духовной» жизни. При этом изначальная позиция классика совершенно не обязательно должна оказываться в фокусе внимания, а даже если так, то ее определение в любом случае становится вопросом интерпретации. Случается даже так, что под воздействием произошедших за это время сдвигов в области теоретических интересов система его собственных взглядов оказывается более или менее забытой и лишь отдельные части его мышления используются в качестве строительного материала в зданиях (совсем) иной архитектоники. Таким образом, предпосылкой актуальности мыслителей прошлого является расчленение целостности их мысли и выделение того, что может быть использовано в новом контексте. Что это как не (фактическое) безразличие к его собственной системе взглядов – безразличие, которое, кстати, зачастую выдают за открытие «истинного» смысла произведений некоего классика. Эти и подобные явления перед лицом «духа» являются, как мы не устаем повторять, функцией и следствием полемики, выражением и подтверждением притязаний на власть, без которых нельзя помыслить саму сущность «духа».

IV. Свобода от ценностей и вопрос долженствования

Последовательный и свободный от ценностей (wertfrei) анализ возможен лишь в том случае, если мы всерьез принимаем тезис о том, что мир и люди сами по себе не имеют смысла и ценности, включая все логические импликации этого тезиса. Ввиду культурно обусловленного переплетения инстинкта самосохранения и веры в смысл жизни вряд ли следует ожидать широкого распространения последовательно реализуемого безоценочного подхода; очень многие теории свободы от ценностей не предполагают желания последовательно проводить этот самый подход, а потому должны пониматься как либеральная полемика против «тоталитарной», то есть выступающей от имени определенных ценностей монополии на истину (с. 27). И наоборот: отсылки марксистов-ленинистов к исторической, классовой или партийной обусловленности ценностей представляют собой полемический акт против либерального универсализма человечества и «буржуазного объективизма»; все эти вещи, однако, тут же забываются, когда дело доходит до установления собственной шкалы ценностей. И хотя даже в этом случае открыто говорят о партийности, однако эта партийность уже призвана выражать объективный ход истории, что позволяет ее объективировать и, таким образом, эффективно избежать очевидных скептических выводов из тезиса о партийности. Вопреки этим и подобным подходам, последовательное безоценочное рассмотрение должно воздерживаться в программном духе и a limine от любой прямой или косвенной полемики: во-первых, потому что оно просто не знает и не принимает никаких ценностей, которые было бы готово навязывать или защищать, а во-вторых, потому что, ввиду названного выше переплетения инстинкта самосохранения и веры в смысл жизни, логически признает неизбежность социального господства нормативизма (в какие бы одежды он ни рядился) и тем самым своей собственной практической ничтожности. Конечно, никто не сомневается, что мыслить и действовать свободно от каких бы то ни было ценностей может только тот, кто не чувствует себя экзистенциально связанным ни с какими ценностями, может считать и действовать свободно от ценностей, однако этой базовой предпосылки недостаточно. А именно, недостаточно исходить из предположения об отсутствии у мира и человека объективных смысла и ценности, нужна еще готовность осознать, что проблема смысла и ценности находится в центре всех вопросов и претензий на власть, то есть всей жизни как таковой, коль скоро ее биофизические факторы внутри культуры переведены на идеальный язык. Вопрос о ценностях есть вопрос жизни и смерти par excellence, пусть даже ценности и не имеют объективного существования: в этом заключается непреодолимый и важнейший парадокс человеческой, социально организованной жизни. Понимая этот парадокс и тем самым (теоретически) преодолевая его, последовательный безоценочный подход отказывается от активного участия в общественной жизни, основанной именно на этом парадоксе, если он вообще хочет оставаться верным себе. Вопрос о ценности становится вопросом жизни и смерти лишь тогда, когда добро и зло, истина и ложь четко отделяются друг от друга и воспринимаются как реальные, осязаемые величины, дающие концептуальную основу для общей оценки человеческих вещей. В противоположность этому последовательное безоценочное рассмотрение не принимает понятия добра и