Читать «Власть и решение» онлайн

зла, истинного и ложного в том смысле, в каком они употребляются в моралистически-нормативном языке. Почему? Потому что эти термины проявляются только внутри человеческой жизни в ее экзистенциальной конкретности и по этой причине не могут служить мерилом для оценки этой жизни во всей ее полноте, то есть извне. Стало быть, безоценочное рассмотрение должно быть увязано с анализом человеческой жизни, который мог бы показать, как вырабатываются такие понятия и как они фактически работают. Представление о том, что ценностные понятия будто бы являются оружием в руках людей, чье стремление к самосохранению автоматически выливается в борьбу за расширение власти, льет воду на мельницу нормативистов, которые начинают возражать, что это уже ценностное суждение, поскольку человек объявляется злым, агрессивным и т. д. и т. п. Однако такие обозначения можно считать пейоративными суждениями или даже оскорблением человека лишь из нормативистской перспективы; в контексте подхода, свободного от ценностей, это просто термины, которые используются конвенционально (если вообще используются) и не имеют расхожих нормативистских коннотаций. Впрочем, к пейоративным оценочным суждениям такие обозначения относятся только в том случае, когда «злобе», «агрессивности» и т. д. желают явно или неявно противопоставить «добро», «миролюбие» и т. д. Последовательный, непредвзятый взгляд должен воздерживаться от таких сравнений, так как для него подразумеваемые этими терминами якобы противоположные друг другу вещи являются лишь различными выражениями и эманациями, взаимодополняющими аспектами и сторонами одних и тех же жизненных функций.

Последние замечания уже касаются центрального вопроса: какое представление о человеческих вещах лежит в основе безоценочного рассмотрения? Какая человеческая реальность имеется в виду, когда констатируется преходящесть и относительность всех ценностей (и не-ценностей), и отсюда выводится заключение об отсутствии ценности и смысла у мира и людей, причем в то же время утверждается, что за ценности нужно бороться, как если бы они были чем-то объективно данным? Ответ на это был дан выше, отчасти эксплицитно, отчасти в виде намеков. Его можно резюмировать следующим образом: предельная, нередуцируемая реальность состоит из экзистенций, индивидуумов или групп, которые стремятся к самосохранению и тем самым к расширению своей власти, поэтому они встречаются как друзья или враги и всегда выбирают себе друзей или врагов в зависимости от потребностей самосохранения или стремления к власти. Это звучит на самом деле банально, но если продумать этот тезис до конца, не протаскивая контрабандой чужие идеи, то он равнозначен – правда, только логически – тому, что мы кончаем со всяким нормативизмом. Однако прежде всего этот онтологический принцип не следует понимать ни в каком биологическом смысле или в смысле противопоставления «духа» и жизни или экзистенции. Человеческое существование, каким мы его знаем, не может быть отделено от «разума» во всех его формах («интуитивных», а также «логических») посредством абстрагирования, не переставая быть человеческим (с. 95). Выражение «предельная реальность», только что употребленное нами по отношению к борющимся экзистенциям, не следует понимать в смысле традиционной метафизики субстанции. Нам только кажется, будто все другие концепции реальности суть произведение этой высшей реальности, мы думаем, что идеи и ценности суть функции, а точнее, способы функционирования социальной экзистенции, борющейся за самосохранение и расширение власти, и что их происхождение запечатлевается на них; однако в то же время они не являются простыми акциденциями социальной человеческой экзистенции, или субстанции, без которых можно было бы обойтись. Таким образом, безоценочное рассмотрение никоим образом не закрывает глаза на наличие и актуальность идей и ценностей в смысле специфических, экзистенциальных функций, но в то же время не может брать их содержание в его номинальной ценности, принимать его за чистую монету. Идеалистическая установка по своей природе предполагает, что идеи берутся в их номинальной ценности, но безоценочная точка зрения в этом смысле решительно антиидеалистична. В рамках упомянутого онтологического принципа она относится к идеям и ценностям прежде всего как к символам, как к оружию, а потому разрывает с любым идеализмом. Ценности как функции и ценности как содержание – две разные вещи, и тот факт, что «дух» производит ценности, говорит о его ценностной природе столь же мало, сколь факт создания идей человеком говорит о его беспримесной духовности. Борющиеся друг с другом экзистенции, имеющие в своем распоряжении «дух», то есть живущие социально и генерирующие ценности, вынуждены бороться за свое самосохранение не только физически, но и «духовно». Таким образом, in foro externo[49] «дух» пропагандирует универсальные ценности для использования их в качестве оружия, в то время как in foro interno[50] он занимается рационализированием и выработкой моральных оправданий, повышающих боевую мощь экзистенции; даже «чистая» теория в качестве суверенной концептуальной обработки и идеализации соответствующей релевантной части объективного существования нацелена на увеличение чувства власти у экзистенции, которая отождествляет себя с теоретической деятельностью.

Такое понимание «предельной реальности» экзистенций, борющихся за самосохранение и группирующихся в соответствии с отношением «друг-враг», равно как и предложенное понимание функции «духа» и ценностей является непременным условием безоценочного рассмотрения. Ведь свободным от оценок оно будет лишь в том случае, если не будет верить в объективность ценностей, то есть если будет понимать их как побочные эффекты и орудия борьбы за самосохранение, которые касаются только тех, кто борется за свое собственное самосохранение (зачастую просто на уровне идей). Таким образом, последовательно реализуемая свобода от оценок не может ограничиваться воздержанием от оценочных суждений, даже если это является одной из ее характеристик. С другой стороны, на такое воздержание от оценок не имеет права (или не способен на него) тот, кто полагает, будто всё-таки существует то, что следует защищать, что-то связанное с (предполагаемым, по меньшей мере) смыслом жизни. Принимать объективные ценности и в то же время намеренно игнорировать их в научном анализе было бы на самом деле нарушением самой объективности. Если допускается существование объективных ценностей, объективность может состоять только в рассмотрении человеческих вещей в соответствии с практическими постулатами этих ценностей. В этом (последовательные) моралисты и нормативисты правы, и они также правы, когда прибегают к содержательным аргументам против всякого последовательного безоценочного рассмотрения: они по-своему видят, что даже в свободе от оценок как научной процедуре прямо или косвенно утверждается понятие о человеческих вещах. Прежде всего они ставят под сомнение сведение реального к экзистенциям, которые борются за самосохранение и расширение власти. Поскольку для моралистов это не просто факт, а «зло», они противопоставляют его «добру» и указывают на такие явления, как мир, нравственность и любовь, предполагающие иную картину человеческой действительности. И вот уже интерпретация борется с интерпретацией, и вопрос уже заключается в том, какая из двух лучше способна принять во внимание совокупность известных явлений. Никакой нормативизм, однако, не может удовлетворительно объяснить существование и действительную власть в мире того, что он называет