Читать «Власть и решение» онлайн

«злом», не снимая при этом самого себя. Ибо если «зло» прочно укоренено в человеке, так что его власть можно продемонстрировать простейшим образом, то обещания нормативизма, взятые в их номинальном значении, не имеют шансов на осуществление. Если же, с другой стороны, «зло» не относится по определению и изначально к области человеческих дел, то надо объяснить, откуда оно берется и каким образом столь чуждый человеку элемент мог возыметь такое влияние на этого самого человека. А если это происходит случайно или по злому умыслу со стороны некоего меньшинства, то нормативизму будет оттого не лучше, так как совпадения или исключительный злой умысел нельзя ни предвидеть, ни предотвратить со стопроцентной уверенностью – совершенно независимо от того факта, что исконная сила нормативного неизбежно окажется очень незначительной, даже если допустить негативное влияние случайных факторов, якобы на протяжении всей истории мешавших ему развернуться во всю мощь. Поскольку нормативизм номинально борется со «злом», но фактически не объясняет его, а только устраняет в ходе интерпретаций, не объясняя он прибегает к различению «бытия» и «видимости» (с. 79) и при этом неизбежно остается принципиально дуалистическим – именно из-за своей неспособности вывести «зло» из «блага» без логических, исторических или психологических скачков. Таких проблем и трудностей для безоценочного рассмотрения вообще не существует. Здесь не нужно постулировать некое «бытие» в отличие от некой «видимости», потому что понятие «блага» (каковое постижимо hic et nunc только частично или же в неких отблесках, и окончательная победа которого, в отличие от временной, мнимой победы «зла» выступает предметом отдаленным) здесь просто отсутствует. В свою очередь, если убрать «добро» и «зло» как понятия и антонимы и растворить их в огромном множестве различных модусов экзистенции, то уже исчезнет необходимость объяснять существование одного наличием другого. Тем не менее, если мы хотим на мгновение задержаться на знакомой дуалистической терминологии нормативизма, мы можем заметить, что теоретически проще и легче объяснить и описать генезис «блага» и морали интериоризацией императивов социального самосохранения, а именно принципа социальной дисциплины (с. 70), нежели делать наоборот, то есть генетически выводить «зло» из «блага» или как минимум «не-зла». Следует подчеркнуть, что нормативизм, даже если он по тактическим соображениям не желает фиксироваться на антропологической проблематике, должен, по крайней мере, имплицитно предполагать, что человек пусть не действительно, то хотя бы потенциально способен действовать «хорошо» и «разумно», так что он не является «злым» по своей природе или, по крайней мере, может контролировать и держать под контролем «злой» аспект своей природы. Именно потому, что нормативизм логически вынужден сделать это антропологическое допущение, перед ним стоит упомянутая выше теоретическая задача удовлетворительным образом вывести «зло» из «добра» или как минимум «не-зла», в котором, по его представлению, заключается сущность или, по крайней мере, потенциально более крепкая часть человека.

Теоретическое превосходство безоценочного рассмотрения и дескриптивного децизионизма вообще над всеми разновидностями нормативизма проявляется и во втором, не менее важном моменте. Против свободы от ценностей и концепции отстаиваемого дескриптивным децизионизмом взгляда на реальность нормативисты могут, конечно, приводить самые разные доводы, в которых артикулируется содержательное противоречие, то есть утверждается, будто свобода от ценностей и дескриптивный децизионизм ложны и противоречивы как в отношении содержания своих концепций, так и в отношении эксплицитных высказываний. Однако нормативисты едва ли могут привести хоть какой-то аргумент против безоценочной децизионистской позиции, который, будучи рассмотрен исключительно как формальная структура, не демонстрировал бы самым ярким образом тот самый стиль мышления, который, согласно утверждениям дескриптивного децизионизма, обязательно лежит в основе любого нормативистско-теоретического подхода. Поскольку свободный от ценностей дескриптивный децизионизм работает не с содержанием мысли, а прежде всего со структурами мысли, то есть представляет собой морфологию мышления, характеризующуюся самосохранением и полемикой, то он может быть опровергнут не содержательными контраргументами, а только указанием на фактически наличествующие мыслительные структуры, у которых не было бы тех свойств, каковые дескриптивный децизионизм считает конститутивными для любого нормативного мышления. Аргументы, выдвигаемые против дескриптивного децизионизма в содержательном плане, но при этом имеющие упомянутые им структурные характеристики (то есть являющиеся результатом акта или процесса принятия решения или предполагающие его, претендующие на монополию интерпретации, агрессивно обращающиеся с ценностями и т. д.), хотя и представляют собой субъективные опровержения, однако в то же время невольно служат объективным подтверждением его тезисов. Стало быть, ввиду закономерного несоответствия между объективной функцией и самопониманием нормативистского мышления (c. 106) правомерность дескриптивного децизионизма доказывается именно возражениями его противников, при условии, что последние мы рассматриваем как мыслительные структуры, а не как содержания мысли. Дескриптивный децизионизм дает это теоретическое преимущество потому, что, будучи занят исследованием мыслительных структур, он не имеет дела ни с каким мыслительным содержанием как с врагом, то есть сам не дает повода для критики своей содержательной стороны (за исключением тезиса об антропологической укорененности структур мысли): именно различие в содержании мысли делает вражду сознательной и усиливает ее, давая ей в руки оружие в виде аргументов (c. 84). Безоценочное рассмотрение может поэтому претендовать на теоретически исключительный статус, потому что оно (по крайней мере, со своей стороны) не имеет врагов, иначе говоря, потому что оно отказывается от активного участия в жизни. В отношении аргументов оно питается противоположностью нормативизму и в этом смысле возникает, как, впрочем, и всякая другая позиция, как контрпозиция; но оно ограничивается лишь описанием нормативизма и не стремится к его разрушению, а наоборот, подчеркивает, что социально организованная жизнь может серьезно себя воспринимать и поддерживаться на плаву в долгосрочной перспективе только посредством нормативистских установок. Оставаясь в рамках разумного, нельзя требовать большего, если мы хотим описать некую позицию как беспристрастную и стоящую над схваткой.

Поскольку свободный от ценностей описательный децизионизм отличается от воинствующего децизионизма тем, что полностью устраняет все нормативные компоненты, ему приходится считаться с еще более яростной неприязнью и еще более острой полемикой, нежели последнему. Если неприятие воинствующего децизионизма проистекает из боязни скептицизма и релятивизма, которые как бы отказываются от всех социально необходимых ценностей в пользу произвола субъективных решений (с. 69) то дескриптивный децизионизм приравнивается к неприкрытому нигилизму. Это обозначение не погрешает против истины, если сводить нигилизм к тезису об объективном отсутствии ценности и смысла (Wert- und Sinnlosigkeit) у мира и человека. Однако нормативистов не интересуют трезвые описания, их скорее волнует полемика, а потому они представляют упомянутый тезис так, будто бы он предполагает заповедь «Уничтожай мир и человека!». Поскольку сами нормативисты изнутри своей экзистенциальной установки не способны мыслить ничего, что не имело бы нормативных следствий или предпосылок, они неизбежно приходят к мысли, что тезис об объективном отсутствии ценности и смысла у мира и человека имплицирует требование их уничтожения; смешение бытия и долженствования (Sein und Sollen), характерное для