экзистенциальную интенсивность как экзистенциальную принадлежность, теории пригодны и мыслимы только в такой форме. Поэтому и существует разрыв между подавляющим большинством членов таких обществ и теоретизирующим меньшинством – пропасть, которая может быть преодолена лишь постольку, поскольку теории сводятся к понятным и запоминающимся банальностям или обобщениям. Возьмем пример философских теорий, оперирующих на более или менее высоком уровне сложности и абстракции. Они формулируются или опровергаются исключительно членами цеха, но стоит им выйти за его пределы, как они тут же превращаются в набор общерелигиозных, политических или моральных положений или правил, которые в своей основе банальны и часто могут быть переведены на язык народной мудрости («будь добрым и честным!»). Такое превращение не является ни случайным, ни фатальным. Дело в том, что эти теории изначально посвящены детализации и рационализации общечеловеческих представлений о гармонии, желаниях и надеждах – представлений, которые, впрочем, не сразу распознаются за тонко отделанными логическими фасадами. Философская переработка этих мотивов происходит не в отношении profanum vulgus[47], а в отношении тех, кто способен на теоретическом уровне утверждать претензии на власть; в этом смысле философские теории являются средством ведения баталий между теоретиками (то есть между людьми, которые выдвигают и удовлетворяют свои претензии на власть прежде всего посредством разработки теорий). Но это не имеет ничего общего с расхожим вульгарно-социологическим мнением, согласно которому философские теории во всей их теоретической сложности служат интересам группы или класса и, таким образом, отражают социальную борьбу или даже содействуют ей. Философские теории (пока они не переведены в общие места) не (только) служат социальной войне с внешней стороны, но война происходит и внутри самой Философии; если мы посмотрим на философов как на общество в уменьшенном масштабе, то обнаружим, что они группируются и сражаются в духе отношений «друг-враг», что в равной степени применимо и к другим группам теоретиков. В этом смысле философские и другие теории не имеют ни малейшего значения вне круга теоретиков. Однако в той мере, в какой они приобретают такую релевантность, теоретические нюансы и тонкости, возникшие в конкретной ситуации гораздо более узкого круга, в немалой степени утрачивают свое значение, и тон уже начинает задавать обратный перевод сложившейся теории в какие-то декларативные утверждения, к каковым может символически отсылать даже чувство идентичности у не-теоретиков. Поскольку идентичность теоретиков не в последнюю очередь связана с упомянутыми нюансами и тонкостями, они чувствуют себя забытыми и недооцененными, когда теорию берут в свои руки не-теоретики и начинают ее широко эксплуатировать в социальных интересах. Так, трагикомическая ирония жизни и творчества некоторых философов состоит в том, что стоит им найти своих дионисиев, как те тут же их предают, то есть их теории могут быть реализованы только в том духе, который, как правило, противоречит их концепциям. Философы как таковые могут испытывать только самоудовлетворение или суррогатное удовлетворение, и, соответственно, характер их занятий будет иным. С другой стороны, несмотря на все современные пророчества о конце философии, которые на самом деле означают лишь завершение определенной философской формы и техники, философские теории будут создаваться и распространяться до тех пор, пока инстинкт самосохранения будет принимать идеальную форму веры в смысл жизни. Подобная «вечность» философских теорий – каковая, повторим, есть не совсем то, чего желали бы сами философы для «единственной» (читай: для своей частной) Философии, – не может быть объяснена только переводимостью сложных философских теорий в общие, часто банальные положения. Наоборот, она объясняется тем, что упомянутые теории являются первоначально разработками, сублимациями и логико-аргументативными уточнениями именно таких утверждений с целью избавления от врагов внутри ближайшего окружения теоретиков. Как известно (c. 91), в зависимости от уровня общности вопроса или утверждения увеличивается и число ответственных за него, а потому редуцирование философий к тривиальностям или общим местам означает рост интереса к ним, что, конечно, сопровождается оттеснением теоретиков в строгом смысле на периферию и вызывает популяризацию и одновременно обострение проблем интерпретации.
Теоретические решения нередко объективируются путем обращения к гносеологическим и методологическим рассуждениям, что сопровождается попытками доказать, что те или иные содержательные положения являются логически необходимым результатом интеллектуальной работы, разумеется, если она протекает «правильно». Однако о правильности логических операций надо судить по достоверности результатов (ведь иных критериев всё равно нет), что, кстати, косвенно признавалось еще в период раннего Нового времени, когда ставился акцент на взаимодополняющем характере индукции и дедукции. Эта фактическая необходимость подтверждать процесс познания содержательными результатами указывает на то, что каждая теория познания или методология имеет свои содержательные корреляты, больше того, предпосылки. Ведь очевидно, что определенный способ познания может сознательно и целенаправленно действовать только в предданном мире, то есть на основе уже принятого решения и уже выработанной идентичности, и поэтому ему приходится искать подтверждения истинности той картины мира, от которой он отталкивается, если он вообще хочет сохранить себя; даже когда познание ставит перед собой задачу открыть что-то новое, это новое должно быть результатом оригинальной комбинации или дальнейшего исследования того, что уже известно, а значит, оно предвосхищается по крайней мере в общих чертах. Вот почему научная методология Нового времени, видевшая себя ars inveniendi[48], также исходила из содержательного предположения – прямо противоречащего, между прочим, убеждению древнехристианской метафизики в иррациональности, а потому и в онтологической неполноценности чувственного мира, – что природа упорядочена согласно законам и образует некое каузальное целое, так что постижение а и b может логически гарантировать продвижение к с. Кроме того, решение действовать в соответствии с методом и никак иначе само по себе является частью и выражением определенной идеологической установки и имеет смысл только в ее перспективе; неслучайно методологический идеал Нового времени развивался в содержательной борьбе с теологическо-аристотелевским мировоззрением. Вообще так называемый научный метод есть не что иное, как рационализированное задним числом самоподтверждение содержательных положений или результатов исследовательской практики. Иными словами, те результаты, к которым исследовательская практика (нередко движимая инстинктивным стремлением) приходит эйдетически или случайно, представляются как результат обдуманного применения некоего метода – что происходит сразу же, как только исследователь решает придать своему материалу и своим интерпретациям связный и систематической характер, то есть облечь его в теоретически убедительную форму. Отсылка к методу объясняется необходимостью содержательно обосновать результаты исследования, как бы заручившись поддержкой вышестоящей и независимой инстанции. На самом же деле исследование принимает методологическую форму лишь после того, как оно по существу завершило свою работу и теперь намерено сконструировать свое самопонимание таким образом, чтобы это выглядело достойно и соответствовало якобы «чисто» логическому характеру науки. Соответственно, методологические дискуссии имеют ярко выраженную полемическую окраску, а именно, они символически артикулируют мировоззренческую позицию того или иного субъекта