Читать «Власть и решение» онлайн

при каждом перевороте или каждой новой перекомпоновке изначальной констелляции «друг-враг». Таким образом, основывающаяся на теории отражения гипотеза, будто материализм или эмпиризм всегда и везде связаны с «прогрессивными», а идеализм или интеллектуализм, наоборот, с «реакционными» общественными течениями, является ложной; достаточно указать на многовековой союз эмпиризма и фидеизма или развитие консервативного историцизма и социологизма именно в борьбе против революционного разума, классифицируемого как абстрактно-интеллектуалистический, чтобы со всей очевидностью увидеть сомнительность подобной интеллектуально-исторической схемы, не говоря уже о недавнем переоткрытии идеалистических, моралистических и других общих мест со стороны марксистов-ревизионистов, озабоченных поиском идеального оружия против ортодоксальности. Таким образом, степень и частота теоретических переворотов определяются общим принципом, согласно которому нужно защищать противоположное тому, что отстаивает противник, независимо от того, меняет ли это по существу (коренным образом) собственную позицию или же нет. По крайней мере, очень многие теории опровергают другие, просто превращая утвердительные предложения в отрицательные. Однако встраивание простого отрицания в существующую, уже организованную и более или менее многослойную мыслительную структуру обычно не привлекает внимания, поскольку теоретическое внимание продолжает уделяться сети аргументов и контраргументов как таковой, формально-логическая целостность которой никоим образом не затрагивается утвердительным или отрицательным характером содержащихся в ней высказываний. Таким образом, отрицание не проникает извне в уже сложившуюся систему идей, а представляет собой необходимый результат своей собственной природы. Отбор и до некоторой степени когерентная организация материала, задействованного в теоретическом споре, если брать обсуждаемый нами случай, в значительной степени заранее осуществляется за счет интеллектуального труда врага, какова бы ни была вина последнего перед другими теоретиками. То, что подлежит опровержению, делается таким образом как бы осязаемым и образует оптимальную отправную точку для создания собственной теории. Опрокидывая теорию врага, участник полемики вынужден идти по проложенному противником пути аргументации с деструктивным намерением, но, коль скоро он вообще аргументирует, у него в то же время получается представить свое отрицание теории врага как зрелый продукт именно этой аргументации.

Быть может, еще чаще в теоретической полемике имеет место попытка поместить эмпирические или логические данные, которыми оперирует враг, а также относящиеся к ним интерпретации в существенно иные (то есть стоящие под знаком другого решения) рамки – для того, чтобы не просто нейтрализовать их, но получить возможность задействовать их против первого источника и интерпретатора этих данных. Такая форма теоретической полемики весьма распространена там, где позицию противника не получается легко обернуть или безнаказанно игнорировать. Меняя мыслительную рамку и одновременно включая в нее элементы, служившие разным или даже противоположным идеологическим установкам внутри разных мыслительных рамок, удается одним махом выбить врага из теоретического седла, заняв при этом внешне непредвзятую по отношению к нему и трезвую, то есть «объективную» позицию. Преимущество общей схемы перед всеми отдельными фактами и интерпретациями в любой теоретической схеме становится очевидным, когда мы осознаем, что даже знание «фактов» на самом деле является знанием отношений; ибо никто не может признать «факт», не связывая его каким-либо образом положительно или отрицательно с другим, – и эта связь осуществляется в известных рамках классификации (мы не хотим продолжать здесь бесплодный спор о том, является ли последний предсуществующим в смысле категориальной сетки или же формируется апостериорно и постепенно). Реализация позитивистской утопии построения законных и правдоподобных обобщений на основе известных и познанных фактов терпит неудачу уже на стадии сбора необходимых фактов. Разрубание гордиева узла, якобы открывающего доступ к фактам вообще, является признаком не столько власти, сколько конечности человеческого «духа», восстающего против подавляющего многообразия мира, – но вместе с тем это его судьба, а еще шанс. Разрубание гордиева узла порождает классификационную структуру, что позволяет конституировать факты как совокупность отношений вообще и, помимо своей конститутивной функции, выполняет еще и смыслообразующую функцию: место, занимаемое фактом в этой структуре, определяет его смысл. Таким образом, когда кто-то предлагает новую систему отсчета, чтобы оспорить приписываемый противником определенным фактам смысл и предложить какой-то другой, он всего лишь задействует общий инструмент «духа» в интересах самосохранения. Помещение некоего факта в широкие рамки означает, что он предстает как звено причинно-следственной цепи или как этап телеологического или просто эволюционного процесса, то есть связанный с комплексным взглядом на мир или человеческие вещи. Хотя эта точка зрения и придает ценность отдельному факту, она не всегда и не обязательно предшествует этой оценке; кто-то может прийти к ней именно в попытке отрицать смысл, приписываемый врагом отдельным фактам, каковые по определенным причинам представляются особенно важными для текущего спора. Масштабы теоретического противоречия, его переплетенность с экзистенциальными вопросами решения становятся предельно ясными в ходе спора о значении и статусе отдельных обстоятельств, хотя сам этот спор может возникнуть лишь в результате изначально скрытого расхождения в мировоззренческих установках тех или иных субъектов. Какое количество фактов из числа учитываемых в рамках теоретической классификации противника необходимо заново интерпретировать или классифицировать, остается вопросом тактической целесообразности и зависит от конкретной ситуации. Правда, вследствие изменения рамки некоторые из релевантных прежде фактов будут неизбежно заретушированы или даже преданы забвению, но теория может при определенных обстоятельствах претендовать на общезначимость в целом именно потому, что она может переинтерпретировать и тем самым присвоить большинство фактов (пусть даже далеко не все), каковые до недавнего времени находились в интеллектуальном владении врага. Таким образом, прикладываемые в этом отношении усилия мы вправе понимать как подкрепление и усиление теоретической полемики. Непрерывные колебания отношения между рамками классификации и фактами в зависимости от полемической расстановки являются характерным побочным эффектом появления и исчезновения теорий на вторичном уровне символов и интерпретаций.

Масштабы, аспекты, узловые точки теоретических конструкций также вполне можно объяснять, исходя из конкретных полемических соображений соответствующего субъекта принятия решений. Если какая-то теория хочет выдержать аргументативную конкуренцию и добиться успеха, она должна быть по крайней мере столь же всеобъемлющей, как и теория противника, то есть должна (иметь возможность) давать ответы на все вопросы, которые играют хоть какую-то роль в опровергаемой теории, даже если она сознательно занимает позицию агностицизма. Поскольку упомянутые вопросы обычно включают или затрагивают всё, что имеет значение в соответствующей конкретной ситуации (то есть считается важным и достойным рефлексии), то отвечающая на эти вопросы теория может смело называться «достаточно всеобъемлющей» или же «всеохватывающей» (по крайней мере в отношении соответствующей области знаний) и тем самым пользоваться полемическими преимуществами «идеи всего» (с. 80). Когда же ссылаются на несколько враждебных теорий одновременно (причем, как правило, там акцентируются разные аспекты), это обязательно должно приводить к умножению богатства теории и, возможно, придавать ей статус «классической» в том смысле, что ее теперь можно рассматривать как масштабный и далеко не доксографический набор самых разных, как древних, так