Читать «Власть и решение» онлайн

с чем ratio[45] выступает как судья и подсудимый в одном лице. То, что лежит за пределами логического рассуждения и аргументации, мы назовем мистико-иррациональным и будем отличать его от иррационального в логическом смысле или от логико-иррационального, состоящего в принципиальном отказе допускать его рационализацию, то есть представлять мистико-иррациональное в рациональной форме с использованием логических мыслительных средств.

Различие между мистико-иррациональным и логико-иррациональным дает нам ключ к пониманию полемического характера дискуссии о рационализме. Коль скоро мы установили, что как рационалисты, так и иррационалисты вынуждены отправляться от мистико-иррациональных позиций, то есть от веры в ratio или от его осуждения, то каждая из сторон на самом деле будет стараться сделать так, чтобы ее содержательная повестка, с которой связаны определенные притязания на власть, возобладала над повесткой оппонентов, в то время как борьба за или против ratio оказывается своего рода дымовой завесой, призванной скрыть истинное положение дел. Об этом позволяют догадаться не только мистико-иррациональный характер рационалистической веры в разум, но и неспособность иррационалистов воздержаться от повсеместного использования разума. Борьба иррационалистов против рационального дискурсивного мышления как высшей апелляционной инстанции направлена не против мышления как такового, мышления в принципе, а против его (символической) связи с определенным содержанием, которое в некоторых конкретных ситуациях кажется настолько самоочевидным и правдоподобным, что единственным способом отмежеваться от этого содержания оказывается борьба с ratio как таковым. Однако желание иррационалистов последовательно придерживаться мистико-иррационального и избегать всяческой его рационализации вряд ли может быть осуществлено, так как они вынуждены аргументировать, отстаивая свою позицию. Ведь без этого она так и осталась бы никому не известной и не интересной, да и полемика против врага, к которому приклеен ярлык рационалистов, тоже была бы неосуществима, как и сам иррационализм был бы попросту невозможен, ибо он осознает себя лишь в этой полемике. В рамках социальной жизни, основанной на разуме, то есть функционирующей на основе представлений и норм, отказ от аргументированной позиции был бы равносилен отказу от самосохранения. А посему, когда иррационалисты выступают против «мертвых абстракций» и изощренности разума, они имеют в виду не то, что делают сами (тем более что рассуждают они подчас искуснее рационалистов), а только то, что противник задействует для обоснования своих содержательных тезисов или притязаний на власть. И наоборот, когда рационалисты нападают на мистико-иррациональное и на логико-иррациональное, они предпочитают не замечать, что их враг фактически делает в сфере «духа» (которая, формально говоря, едва ли отличается от их собственных мыслительных структур), но видят только то, с чем их враг символически связывает свои содержательные тезисы или притязания на власть. Если бы не чрезвычайно важная на практике полемика против символов, то рационалистам вкупе с иррационалистами пришлось бы видеть друг в друге только враждующих (по содержанию мысли) братьев (по структуре мысли). Но поскольку перед нами именно полемика, обе стороны не могут не заблуждаться в отношении друг друга. Подобно тому как рационалисты ошибочно отказываются принимать часто весьма эффективное и строгое использование аргументов их противниками как подлинно рациональное достижение, иррационалисты тоже заблуждаются, когда считают, будто рационалисты действительно способны иссушить экзистенциальный источник мышления своими абстракциями, или, пытаясь этому помешать (теоретически), отделяют мысль и экзистенцию друг от друга: они не желают видеть, что из экзистенциального источника мысли может проистекать только мысль, иначе она осталась бы немой и была бы предана забвению. Мало того, что живущая социальной жизнью экзистенция почти не знает чувств и мечтаний, которые были бы вообще не затронуты попытками рационализации или самооправдания, так и само мистически-иррациональное, о постоянном присутствии и бодрящем действии которого так пекутся иррационалисты, в действительности никуда не исчезает, но постоянно переходит, перетекает в рациональное и как бы оживляет его. По одной этой причине протесты иррационалистов беспочвенны, как неосновательны и упреки рационалистов в якобы неспособности иррационалистов мыслить. Если мы хотим следовать научному методу в рассмотрении конкретных случаев, то нужно задавать следующие конкретные вопросы: что всякий раз называется рациональным или иррациональным? что и кем принимается или отвергается как рациональное или иррациональное? с чьим притязанием на истину или власть связано то, что названо рациональным или иррациональным?

Полемическим характером «духа» обусловлено не только его самопонимание, но и связанное с ним построение теорий с известной претензией на всеобщность, так что по структуре последних, сформировавшейся в результате «духовных» столкновений, можно считывать экзистенциальные установки соответствующих субъектов принятия решений. Вообще всякая теоретическая позиция возникает как контрпозиция. То, что работает как истина в решении врага, является ложным; своя истина должна быть разрушительной для решения и личности врага. Таким образом, экзистенциальный вопрос о вражде предшествует теоретическому вопросу об истине; обретение и формулировка теоретической истины является частью противостояния врагу, то есть любому, кто конструирует картину мира, в которой моя идентичность или символически связанные с ней идеи не учитываются в достаточной мере или вообще не имеют значения. Переплетение вопросов идентичности и истины (посредством символической связи определенных идей или теоретических положений с усилиями социально живущей экзистенции по самосохранению) объясняет, почему своя истина должна представлять собой противоположность вражеской истины. Своя теоретическая истина обретается в тот момент, когда опрокидывается истина врага; решение в вопросе о теоретической истине составляет лишь оборотную сторону решения в вопросе о вражде. Конечно, сам этот факт приходится скрывать, как только решения объективируются. Поскольку объективация направлена на то, чтобы скрыть заинтересованность самого решения за всеобщностью или формально-надличностным характером теоретических утверждений, то роль вражды в формировании теорий неизбежно нивелируется, тем более что вражда, партийность и заданная перспектива принципиально связаны друг с другом: по общему мнению, «объективным» может быть только тот, кого враждебность не вынуждает занять заинтересованную позицию. Поэтому в объективированном решении, выступающем с притязанием на некую теорию, первичное в экзистенциальном отношении должно выступать как необходимый результат «чисто» теоретических или «чисто» логических факторов и соображений. Однако то, что составляет логически обоснованный вывод или требование в теории, в действительности является экзистенциальным primum movens[46], а именно мыслящей волей или волевой мыслью, которая конструирует и пронизывает теорию в целом. Логический порядок, как правило, переворачивает экзистенциальный порядок с ног на голову, но лишь для того, чтобы последний мог опираться на полный «объективный» авторитет «чистой» логики и теории. Тем самым экзистенциально данное притязание на власть представляется основанным не на простом произволе экзистенции, а на порядке самих вещей, логическому прояснению которого должна содействовать теория.

Расшифровывая логико-теоретический порядок, то есть объясняя его из перспективы субъекта принятия решений, мы получаем возможность понять не только его генезис, но и функцию отдельных компонентов. Если общая мыслительная структура как таковая заключает в себе указанную