Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн
Ахим Ландвер
Страница 34 из 111
Подобные примеры слабо связаны с вопросом, насколько адекватным или неудовлетворительным был тот или иной сценарий будущего по сравнению с тем будущим, которое воплотилось в реальности. Сам этот вопрос не вполне убедителен, поскольку каждый такой сценарий участвует в создании того будущего, которое он себе рисует (при этом ему никогда не удается осуществить его до конца). Внимание следует сосредоточить, скорее, на нарративах, с помощью которых мы оперируем будущим (включая его не/определенность). А такие нарративы явно тяготеют к осмыслению неизвестного и не-знаемого как проблемы, а не как возможности.
Нарративная связь будущего, прошлого, безопасности и политики почти неизбежно провоцирует парадоксы – те самые парадоксы, что неизбежно подстерегают нас, когда заходит речь о вопросах времени. И в этой цепочке множащихся парадоксов, затрагивающих вопросы политической безопасности, так называемые домодерные и модерные общества в каком-то смысле не так уж далеки друг от друга. Можно было бы цинично возразить, что политическая безопасность переносится в отсутствующее время (в прошлое и будущее) только для того, чтобы настоящее выглядело как можно более неопределенным и, таким образом, оставалось политически контролируемым. Возможно, нас не устраивает подобный цинизм, но и раннемодерные полицейские системы, ориентированные на прошлое, и системы страхования, ориентированные на будущее, и меры по сбору данных, оснащенные новейшими технологиями, обнаруживают темпоральное сходство. Они показывают, как постоянные политические усилия обеспечить бо́льшую безопасность и порядок (независимо от того, ищут ли основания для этого в прошлом или намерены обеспечить защиту в будущем) сталкиваются со все новыми лакунами не-контролируемого, не-защищенного и не-организованного. Эта связь оказывается парадоксальной, поскольку отсрочка состояния безопасности, перенос его на отсутствующие времена рождает подозрение, что настоящее тотально незащищено – и что безопасность становится вместе с тем недостижимой целью, коль скоро она постоянно откладывается.
Проблема, таким образом, заключается не столько в безопасности, сколько во времени, точнее, в модели времени, составляющей его основу. Что делает идеальные представления о политическом порядке (взятых из прошлого или проецируемых в будущее) такими желанными, с одной стороны, но и такими пугающими, с другой, – это присущее им постисторическое состояние349. Эти представления неизбежно связаны с исторической статикой как неким идеальным состоянием, после которого ничто уже не подвержено изменениям. Изгнать время и саму возможность перемен – вот единственное условие, при котором фантазии о безопасности могли бы стать реальностью. Упразднение времени означало бы также упразднение парадоксов и, следовательно, неопределенности.
Поэтому самая большая проблема политической безопасности заключается не в том, что она достижима лишь в будущем или обращена в идеализированное прошлое. Самый большой ужас у всех, кто отвечает за политическую безопасность, вызывает то, что что-то в принципе может измениться. С другой стороны, политическая мечта, стирающая различия между «модерном» и «домодерном», заключается в смутном желании, с одной стороны, гарантировать безопасность, но, с другой стороны, в силу своей неосуществимости, она непременно приводит к подрыву всякой фантазии о безопасности, стремящейся остановить время.
Водоворот времени
Культурное забвение
Воспоминание об одной исторической перспективе
Забвение забвения
Выявить лакуны в текущих исследовательских дискуссиях, а затем – о, чудо! – устранить их – избитый ход введений к академическим трудам. Иногда это напоминает дешевый трюк: публику разыгрывают, чтобы в следующую секунду поразить ее той же самой иллюзией. Ввиду фактического переизбытка исследований практически во всех предметных областях – иными словами, в связи с тем, что в многочисленных научных областях получено больше результатов, чем человек способен обработать за среднюю трудовую жизнь, – всем приходится безоговорочно признать, что почти все обо всем сказано (только пока не всеми, воздадим в очередной раз должное Карлу Валентину).
Я тоже использую эту незамысловатую стратегию, утверждая ниже, что тема забвения недостаточно освещена в исторических науках. Есть два трюка, способных убедить в этом тезисе. Во-первых, я мог бы опираться на жизненный опыт читателей: как мы знаем из собственного опыта (и потому вряд ли нуждаемся в доказательствах), темы «воспоминания» и «памяти» в последние два-три десятилетия настолько прочно вошли в международные культурологические дискуссии, а также в круг интересов активной общественности, что «забвение» – урод в этом семействе понятий – было вытеснено из них или, по крайней мере, оттеснено на периферию. А во-вторых, чтобы сразу развеять все сомнения, я могу привести статистические данные, подтверждающие мой довольно смелый тезис (ведь предполагаемая объективность цифр как будто отменяет их магическую природу). Если ввести ключевое слово «воспоминание» в «Немецкую историческую библиографию», базу литературных интернет-данных по немецкой историографии, то за период с 2008 по 2018 год мы получим не менее 3536 результатов. И хотя поиск по ключевому слову «забвение» даст 1623 результата, большинство из них представляет собой ссылки, в которых забвение не рассматривается как «забвение» – там чаще предупреждают об угрозе забвения или желают спасти что-то от забвения, так что эти результаты также могут быть классифицированы как литература о воспоминании [Erinnerungsliteratur]350.
Можно ли отсюда заключить, что историческая наука забыла о забвении?351 Такое предположение видится правдоподобным, и не только для дискуссий в немецкоязычном академическом пространстве. В конце концов, в контексте истории XX века существует особая историческая ответственность, которая сопряжена с явным требованием помнить. Мемориальный императив гласит: «Не забывай – чтобы это не повторилось!» Моральная и эмоциональная нагрузка, которая и по сей день связана с семантикой памяти и забвения, безусловно, убедительна с точки зрения исторической политики, но в научной, историографической, перспективе она привела, к сожалению, к полному отказу от забвения352. Конечно, забывать нельзя, но само забвение было забыто.
Насколько морально и эмоционально окрашенными с самого начала были темы «воспоминаний» и «памяти», можно заключить из основополагающего труда Яна Ассмана. В книге «Культурная память», вышедшей в 1992 году, прямо на первой странице предисловия назван «главный мотив», затрагивающий нас «личностно и экзистенциально более глубоко», чем другие факторы, сформировавшие «бум памяти»: «Поколение очевидцев тяжелейших в анналах человеческой истории преступлений и катастроф сейчас постепенно уходит из жизни»353. Хорошо известно, что другие аспекты этой темы играют существенную роль в аргументации Ассмана, поэтому не в последнюю очередь благодаря его теоретическим и эмпирическим работам проблемы воспоминаний и памяти вошли в повестку дня как критически осмысленная тема. Но именно историко-политическая окраска темы, упомянутая Ассманом лишь вскользь, стала определяющей для значительного пласта дискуссии. Чрезмерная обеспокоенность привела к тому, что некоторые рефлексивные вопросы едва ли вообще могут быть сформулированы354.
Но не имеет ли смысл возложить на историографию миссию сохранения памяти о прошлом и противодействия забвению? Ведь помимо постоянного потока воспоминаний, обрушивающегося на нас, больших усилий требует также теоретическое осмысление исторического опыта, призванное возвести память как формирующую нашу идентичность в знак исторического в целом355. Однако такое определение кажется проблематичным. В качестве альтернативы историография могла бы взять на себя задачу установления отношений между настоящим временем и отсутствующими временами – прошедшими и будущими, которые по тем