Читать «По эту сторону истории. В защиту другой историографии» онлайн

или иным причинам снова признаются насущными или значимыми для настоящего. Поскольку это очень бурный, непрестанно смещающийся выбор, дело истории в гораздо большей степени связано с забвением, чем со вспоминанием. Мы можем спокойно забыть все, что нам не нужно в данный момент. Поэтому историография – это процесс просеивания, при котором в сите застревает несколько золотых самородков, а весь шлак, песок и сор проваливаются сквозь щели. Следовательно, практика воспоминания нуждается в объяснении больше, чем практика забвения, поскольку последняя является чем-то само собой разумеющимся в историографии356. Но именно потому, что она настолько самоочевидна, поскольку является, так сказать, нормой, практика воспоминания гораздо важнее, чем практика забвения.

Разумеется, этот феномен заслуживает изучения не только в рамках исторической науки. Напротив, пренебрежение историографии к забвению корреспондирует с более общими наблюдениями. Дело не только в том, что существует множество профессий, таких как историк или архивист, археолог или психолог, которые решают вполне четкую задачу – защитить нас от нашей забывчивости, на индивидуальном или коллективном уровне. Более значимым мне кажется тот факт, что у забывчивости не лучшая репутация.

Это проявляется не только в речи. Если выражения, связанные с процессом вспоминания, как правило, имеют положительную коннотацию, забвение преимущественно ассоциируется с такими понятиями, как потеря, нехватка, ошибка, вытеснение, отрицание, незначимость или упущение. Воспоминания и память ассоциируются с такими метафорами, как библиотека или архив, сравниваются в немецком языке с театрами или дворцами или оказываются непосредственно связанными с носителями информации высочайшего технического уровня. Если же поискать метафоры забвения, то мы найдем решето, выцветшую надпись, стертую запись, поврежденный жесткий диск или кнопку удаления. Таким образом, способность вспомнить что-либо вполне естественно кажется преимуществом, в то время как забвение предстает недостатком. Более того, такое словоупотребление создает впечатление, что забвение и вспоминание – разнонаправленные процессы: забвение является теневой стороной памяти, памятью со знаком минус357.

На фоне слабо воодушевляющего образа, который несет в себе забвение, упускается из виду лишь одно обстоятельство: нормой считается не вспоминание, а забвение. И не требуется более убедительных возражений, доказывающих жизненную важность забвения358. Представьте, что вы можете припомнить любую деталь из прожитой вами жизни, – такая жизнь вряд ли стоила бы того, чтобы ее прожить. Вы были бы похожи на Иренео Фунеса из рассказа Борхеса «Фунес, чудо памяти»: вам было бы уготовано существование, в котором не нашлось бы места действиям, мыслям и чувствам, потому что их заглушило бы непомерно разросшееся разнообразие запомнившихся деталей359.

Поэтому удивительно, что именно в научно-исторических контекстах забвение неоднократно изображалось как настоящий дьявол, которого нужно изгнать. Ведь нет сомнения в том, что – как на индивидуальном, так и на коллективном уровне – люди экзистенциально зависимы от забвения. Даже если некоторые формы коллективного забвения морально и политически нежелательны, это не отменяет их неизбежности. Не только результаты неврологических исследований показывают, что памятью управляет не запоминание, а забвение360. С социокультурной и исторической точки зрения также нетрудно осознать и признать, что забвение – это нормальное положение вещей.

Парадоксы забвения

Но если мы на мгновение усомнимся в том, что забвение означает потерю, это иное забвение всерьез обеспокоит нас двойным парадоксом.

Итак, парадокс первый: существует социокультурная и историческая необходимость забвения, неразрывно связанная с невозможностью забвения361. Независимо от того, идет ли речь об индивиде или обществе, тот, кто забывает, должен, по крайней мере, помнить, что он что-то забыл362. Отсюда ясно, что забвение – не диаметральная противоположность вспоминания, а скорее специфическая форма знания. Конечно, существуют медицинские формы забвения, такие как амнезия или болезнь Альцгеймера, при которых забывается сам факт забвения363. Однако формы культурного забвения обычно осознают факт забвения, поскольку сохраняются остатки, следы забытого или потому что человек как минимум подмечает то пустое пространство, которое оставлено забытым. Поэтому хотя культуры и должны забывать, сделать этого они не могут364. Они подобны Иммануилу Канту, пожелавшему забыть Мартина Лампе, давнего слугу, – он уволил его и записал на листе бумаги: «Имя Лампе нужно забыть навсегда»365.

Это снова выводит на первый план искусство забвения, о котором, как утверждает Умберто Эко, можно спокойно забыть366. На индивидуальном и когнитивно-теоретическом уровне этот постулат невозможности, конечно, может быть соблюден, но на уровне социального и культурного забвения это вызывает сомнения367. Ведь если ars memoriae нацелено на репрезентацию отсутствующего, ars oblivionalis368 сосредоточено на не-репрезентативном, то есть на памяти о забвении369.

Второй парадокс можно проиллюстрировать на примере одной из записей Поля Валери в «Тетрадях». Валери пишет, что фраза «Я забыл» – довольно необычное выражение. Ведь она указывает на действие, противоположное всякому действию370. Невозможно сделать что-то, обозначающее без-действие, ибо «словоупотребление связывает глагол „забыть“ с деятельностью, которую, как нам кажется, осуществляем не мы»371. Забывает кто-то другой, не мы. Однако один из самых интересных аспектов забвения, как мне кажется, заключается как раз в обозначении практики, которая обычно не воспринимается как практика, в бытовании в качестве такой формы продуктивности, продуктивность которой явно недооценивается372. И именно поэтому Валери следовало пойти дальше, ведь забвение – это практика, но какого рода?

Имплекс

Забвение обращает внимание на контингентность прошлого, на потенцию бывшего не быть. Возможно воспоминание о том, чего не было, как и забвение того, что было373. Подобное понимание культурного забвения как потенции прошлого можно обозначить, вслед за Полем Валери, как имплекс. С помощью этого понятия Валери хочет сосредоточиться на космосе потенциальности, который сокрыт в человеке – и, я бы добавил, сокрыт, таким образом, и во времени. Имеются в виду все те произведения и эффекты, которые еще могут удивить человека в самом себе, все радости и страдания, которые он, возможно, еще не осознает, все возможные воспоминания и идеи, которые в нем таятся, иными словами, весь потенциал ощущений и творений. «Все это виртуальное, – пишет Валери, – я называю имплекс». Валери подразумевает под имплексом некую способность, а именно «способность чувствовать, реагировать, действовать, понимать; индивидуальную и изменчивую способность, которую мы постигаем в большей или меньшей степени, и всегда лишь неполностью и косвенно, например, в чувстве усталости, так что мы часто обманываемся на этот счет». В имплексе заложены «возможные вариации возможного»374.

И замечательно, что Валери связывает имплекс также с временны́ми модализациями, которые реализуются благодаря ему. Ведь «возможные вариации возможного» возникают не только в конкретном настоящем, но, разумеется, и в складывающихся на данный момент корреляциях времен. Именно множество настоящих прошедших и настоящих будущих времен раскрывает весь потенциал, заключенный в имплексе. В нем содержатся виртуальные реальности, которые – в той мере, в какой они относятся к прошлому, – возможно, действительно забыты, но ни в коем случае не исчезли. Они хранятся в имплексе настоящего как нереализованные прошедшие будущие и, подобно Барбароссе в Киффхойзере375, ждут своего пробуждения376. В связи с понятием имплекса мне видится важным то, что Валери пытается соединить виртуальность с потенциальностью. Он пишет: «Коротко говоря, под имплексом я понимаю то, в чем и через что мы способны к сообразию377»378. Здесь играет роль не только сообразность, но и способность! Это та часть исторического айсберга, что дрейфует под поверхностью воды, но может быть поднята на